Цзян Юй говорит, что от твоих капризов и лени толку нет, устала — значит, не будешь есть, сколько тебе лет вообще.
Гу Ваньлинь отвечает, что если от твоей еды меня вырвет, Сестрица Чжан снова останется работать сверхурочно, оплатишь сверхурочные — тогда поем.
Цзян Юй покачала головой: — Ладно-ладно, барышня, я пас смотреть на твоё шоу поедания на камеру. Не лезет — не ешь, я оставлю тебе на тумбочке что-нибудь лёгкое на ночь, не мори же желудок голодом. — С этими словами она протянула руку, помогла расстегнуть пряжку ремня безопасности на груди и, подняв взгляд, присмотрелась к тому, как поднимается и опускается грудь Гу Ваньлинь при дыхании. — Так лучше? Всё ещё давит в груди?
— Мм… кажется, немного полегчало. — Гу Ваньлинь попыталась сделать глубокий вдох и непроизвольно положила правую руку на запястье Цзян Юй, слегка покачивая его, а затем сладко улыбнулась уголками губ. — Цзян Юй, почему ты такая хорошая?
Мой желудок скручивало от боли, но вовсе не из-за невкусной еды — просто я завидовала Цзян Юй. С чего это вдруг Гу Ваньлинь капризничает с ней? Раньше она капризничала только со мной.
Я украдкой массировала рукой живот.
Я так и знала: хоть Гу Ваньлинь и не разговаривала со мной вслух, на самом деле она тайком поглядывала на меня, и в конце концов она ожидаемо спросила:
— У тебя опять болит желудок?
Я ответила, что нет, просто объелась.
Эту еду я проглотила быстро и после обеда, сославшись на то, что нужно вернуться к работе, распрощалась. Я помнила слова Сестрицы Чжан о том, что ей лучше пораньше снять протез, но пока я была рядом, она упорно отказывалась это делать, и я боялась, что чем дольше я задержусь, тем сильнее она будет мучиться.
Гу Ваньлинь вежливо проводила меня до дверей квартиры и сказала:
— Извини, что сегодня отвлекла тебя от работы, возвращайся аккуратнее, как доберёшься, мне…
Тут она умолкла.
Я знала, что она собиралась сказать: как доберёшься, напиши мне в WeChat. За столько лет совместной жизни у нас вошло в привычку: куда бы кто ни отправлялся ночью или если ехал один на такси, всегда предупреждал — доберёшься, черкни пару строк.
Но проблема заключалась в том, что у неё не было моих контактов. После расставания мы ещё долго трепали друг другу нервы, пока в конце концов она не удалила меня отовсюду, удалила все контакты до единого, разорвала все связи на платформах и даже занесла меня в чёрный список.
Я была к этому готова. Нахмурив брови, я мгновенно выжала заготовленные слёзы и, прямо глядя на неё, произнесла:
— Гу Ваньлинь, добавь меня обратно, пожалуйста. Я доберусь и напишу тебе в WeChat.
Она слегка растерялась, её голос звучал беспомощно:
— Ну чего ты плачешь? Добавлю я, добавь. Возвращайся давай. Как доберёшься, дай знать.
Стоило мне заплакать, как она теряла всякие рычаги воздействия на меня — этот приём безотказно работал всегда.
— Лин, надеюсь, ты хорошо выспалась. Как ты себя сегодня чувствуешь?
Сначала тихо, потом тяжелее. Сначала пятка касается пола, а не носок, а при подъёме подошва чуть проскальзывает назад по поверхности. По звуку шагов я узнала медсестру Джейн ещё раньше, чем услышала её голос.
Она и впрямь была очень чутким человеком: ещё до первой встречи со мной она подготовилась и правильно произнесла звуки моего имени по пиньиню, а не так, как многие другие медики, которые в первый раз вечно коверкают всё подряд, а потом, пытаясь привычно уточнить произношение, замечают, что я не могу говорить, и принимают неловкий и виноватый вид.
Наверное, из-за травмы я стала невероятно чувствительной, и мне вечно казалось, что в таких взглядах сквозит ненавистная мне жалость и сострадание.
За два месяца, пока я была намертво зафиксирована на больничной койке, я утратила способность воспринимать многие вещи: течение времени, смену времён года, всё, что лежало за пределами узкого поля зрения, ограниченного шейным фиксатором, а также чувствительность большей части тела — возможно, всё это уже никогда не вернётся. При этом человеческий организм так быстро адаптируется и находит замену утраченному, что я заметила, как мой слух стал ещё острее.
Вот если бы скорость восстановления была такой же высокой.
Джейн повернулась к изголовью и, заметив, что я не сплю, бодро произнесла:
— О, ты уже давно проснулась?
Я моргнула ей один раз.
Ответ на вопрос: один раз моргнуть — значит утвердительно, два — отрицательно. Если предлагалось два варианта, то один раз означало первый вариант, два раза — второй. За те два месяца, когда мне приходилось дышать исключительно через трубку в шее, я уже привыкла к такому способу общения в реанимации.
— Хорошо спала? Или прошлой ночью сильно донимала невралгия, поэтому и спала плохо?
По правде говоря, я и сама не знала, сколько проспала. Каждый раз, когда я приходила в себя от жуткой боли, похожей на удар током, или на то, как тебя режут ножами, или будто лежишь в море огня, и смотрела на электронные часы на противоположной стене, выставленные специально для меня, цифры на них почти не отличались от тех, что я помнила с прошлого раза. Я даже не помнила, в какой именно момент снова проваливалась в сон среди онемевшей, распухшей и тупой изнуряющей боли.
Каждый раз, когда я просыпалась, за окном становилось всё светлее, пока спать не переставало получаться вовсе, так что назвать такой сон хорошим было никак нельзя.
Увидев, что я моргнула дважды, её тёмно-карие глаза за густыми, похожими на вороньи перья ресницами стали ещё мягче, источая нежность, подобную воде:
— О, мне очень жаль.
У неё были глаза, очень похожие на глаза А Цин.
Джейн проверила показатели на различных приборах — судя по всему, всё было в порядке, — и жизнерадостно спросила:
— Если ты чувствуешь себя хорошо, давай наденем голосовой клапан и попробуем, как оно?
Конечно, хорошо. Вчера врачи-пульмонологи и логопеды долго совещались вокруг меня и пришли к выводу, что мои лёгкие ещё недостаточно сильны, чтобы сразу отказаться от аппарата искусственной вентиляции лёгких и работать самостоятельно, однако в период бодрствования можно на короткое время надевать односторонний дыхательный клапан и учиться восстанавливать речь в ритме работы аппарата ИВЛ.
Сам процесс установки голосового клапана, конечно, нельзя было назвать приятным: как бы мягко ни действовала Джейн, та часть, что проникала в трахею, неизбежно слегка покачивалась, вызывая у меня новые позывы к рвоте. Джейн снова принялась бесконечно извиняться — она поистине была невероятно мягким и внимательным человеком, и я не могла сказать ей, что всё в порядке. Восемь недель! Наконец-то ко мне вернулась способность говорить, и ради этого я была готова стерпеть что угодно.
Вот если бы и руки начали пробуждаться от оцепенения, хотя бы чуть-чуть зашевелиться.
— Как ощущения?
В горле было очень сжато, в груди слегка давило, но терпеть можно было. Выждав, пока трубка пропустит поток воздуха, я выдавила: «Нормально». Голос получился не громче комариного писка, до того скрипучий и неприятный, слушать было больно.
Джейн искренне радовалась за меня:
— Видишь? У нас каждый день есть успехи, правда же?
Мне было трудно разделять её оптимизм. За эти восемь недель каждый раз, когда приходил врач из отделения травмы позвоночника и проводил осмотр, он задавал одни и те же вопросы. Поскольку у меня не было сил взять телефон и погуглить самостоятельно, мне оставалось лишь догадываться: всё это были важнейшие с точки зрения медицины участки тела, и наличие чувствительности или способности двигаться, по-видимому, являлось ключевым фактором для определения окончательного расположения и тяжести повреждения нервов.
Однако я не могла дать ни одного утвердительного ответа.
— Я должна осмотреть твою правую ногу. Наверное, будет очень больно, если станет больно — обязательно скажи мне, хорошо?
Несмотря на то, что она заранее меня предупредила, стоило этой внезапной, подобной удару молнии пронзительной боли прострелить вдоль спинного мозга прямо в голову, как перед глазами мгновенно полностью потемнело. Моё сознание унесло куда-то на самый край, а в ушах стоял лишь собственный сумасшедший стук сердца в груди и внезапно разразившийся резкий писк медицинских приборов.
Голос Джейн доносился словно из какого-то далёкого далека, она очень тревожилась и хлопала меня по щекам:
— Лин, Лин? Ты меня слышишь?
Зрение постепенно возвращалось. Глядя на совсем близкое лицо Джейн, которая уже тянулась с салфеткой, чтобы утереть холодный пот, моментально выступивший у меня на лбу, я в каком-то полузабытьи подумала:
У неё и правда глаза, очень похожие на глаза А Цин.
Эти глаза были полны беспокойства:
— Я обязательно передам это твоей лечащей команде, посмотрим, как можно облегчить боль. Если прикосновение к культе вызывает настолько сильные болевые ощущения и сопровождается вегетативной рефлексией, возможно, на конце нерва образовалась неврома. Впрочем, после ампутации это довольно частая медицинская проблема. Мне очень жаль, что тебе пришлось так мучиться, но мы о тебе позаботимся. Не переживай, ладно?
— Если чувствуешь, что сможешь, давай продолжим.
Моё нынешнее тело — та ещё головная боль, я не в состоянии сделать для себя ровным счётом ничего, во всём полагаясь лишь на помощь медсестёр и аппаратуры. До того как придёт врач для планового обследования, ей предстоит сделать ещё очень многое. Я так устала, что не могла вымолвить ни слова, лишь молча закрыла глаза и едва заметно кивнула.
Джейн отчаянно хотелось сделать для меня хоть что-то хорошее. Наверное, она думала, что любимая музыка поможет хоть немного скрасить физические страдания:
— Ой, я замоталась и совсем забыла поздравить тебя с праздником! Сегодня же Сочельник, хочешь послушать какие-нибудь рождественские песни?
Сочельник. Надо же, снова Сочельник.
Я попросила её взять мой телефон, продиктовала пароль разблокировки и зашла в приложение, которое не открывала уже целую вечность. Слава богу, спустя столько лет это приложение всё ещё работало.
Лин не умела читать по-китайски, поэтому просто послушно нажимала всё подряд по моим указаниям, а из Bluetooth-колонки зазвучал незнакомый ей чужой язык без всякой мелодии:
— О, ты хочешь послушать аудиокнигу?
Уточнив у меня, она повернула меня на бок и, не прекращая споро работать руками, продолжила разговор:
— И что это за история такая?
Голос, который я уже так долго не смела слушать, заструился из колонки журчанием прохладного горного ручейка:
— …Если бы я захотел увидеть сон: вокруг великая степь, вдали горы, наверху синее небо, под ногами ручей, на деревьях птицы, тишина, как во сне, никаких людей, только мы вдвоём прыгаем, летаем, играем в прятки — позволил бы ты или нет…
— …Потому что ты не разрешаешь мне мечтать о том, о чём я хочу, я и не смею. Я не поэт, иначе обязательно сочинил бы несколько прекрасных снов — ради тебя. Я не в силах написать тебе самую чудесную в мире лирическую поэму, и это останется моим сожалением на всю жизнь…
Я объяснила Джейн, что это не роман, а сборник писем китайского переводчика к своей жене. Он перевёл больше всех произведений Шекспира, и я очень люблю его переводы.
Несколько лет назад меня какое-то время мучила страшная бессонница, и тогда кто-то начитал этот сборник писем специально для меня, сделав аудиокнигу в подарок на Рождество.
Джейн глубоко прочувствовала услышанное и восхищённо вздохнула:
— Это поистине чудесный рождественский подарок.
— …Я хочу смотреть на дождь из беседки, на муравьёв у альпинария, на то, как ухаживают бабочки, как плетут паутину пауки, смотреть на воду, на лодки, на облака, на водопад и на то, как сладко спит Гу Ваньлинь…
Джейн возилась у меня за спиной, я не видела, что именно она делает, слышала лишь шорохи и звуки отрываемого пластыря, однако слух у неё был отменным — среди потока чужих слов она уловила три знакомых ей слога:
http://bllate.org/book/32403/3955017
Готово:
