На второй день под вечер карета въехала в горы.
Горную тропу на Утесе Холодный Горы Чу Юньсяо мог пройти хоть с закрытыми глазами, но на этот раз каждый шаг казался стуком по лезвию ножа. Карета не могла подняться до самой вершины, и последний отрезок пути пришлось преодолевать пешком.
Когда Чу Юньсяо вылез из кареты, ноги у него так ослабли, что он чуть не рухнул на колени. Се Цинъи поддержала его, рука у нее была твердой.
— Сможешь идти? — спросила она.
— Смогу! — Чу Юньсяо оттолкнул ее руку и выпрямился.
Снег на горной тропе еще не до конца растаял, под ногами раздавался скрип. Чу Юньсяо шел очень медленно, прежде чем сделать новый шаг, он тщательно проверял опору. Рана на спине жгла огнем, нижняя одежда пропиталась потом, и стоило горному ветру подуть, как холод пробирал до костей.
Се Цинъи шла рядом с ним, молча, лишь изредка бросая на него взгляды.
К середине подъема совсем стемнело.
У горных ворот зажглись фонари, тусклое желтое свечение разлилось по снегу теплым оттенком. Стражники-ученики, увидев их, согнулись в поклоне:
— Старшая сектантская сестра, старший сектантский брат.
Чу Юньсяо ничего не ответил и направился прямо через врата.
Зал Наказаний находился на самой вершине утеса, и последние каменные ступени Чу Юньсяо преодолевал с невероятным трудом. Боль от раны на спине уже онемела, но страх в сердце становился все отчетливее — словно сеть, которая с каждым мгновением затягивалась все туже.
Наконец он замер перед дверью Зала Наказаний.
Дверь была приоткрыта, внутри горели свечи, трепещущее пламя отбрасывало тени на скамью для наказаний из черного дерева посреди зала и на разнообразные орудия пыток, висевшие на стене. Бамбуковые хлысты, прутья, линейки и дощечки — все было аккуратно выстроено в ряд.
Се Ухэнь сидел на возвышении свитком в руке. Свет свечи падал на его профиль, черты которого были холодными и резкими, как резьба по нефриту. Услышав шаги, он поднял глаза и посмотрел на вход.
Чу Юньсяо переступил порог и опустился на колени.
— Ученик Чу Юньсяо приветствует Учителя.
Его голос эхом раненого зверя прокатился по пустому Залу Наказаний. Се Ухэнь ничего не ответил, лишь отложил свиток и медленно поднялся. Белые одежды шуршали по каменному полу, не издавая ни звука.
— На сколько дней опоздал? — спросил он.
— …На четыре.
— Сколько раз ослушался приказа?
— Трижды.
— А что еще?
Чу Юньсяо склонил голову:
— Самовольно оставил пост, действовал с ранами, сговорился с чужаками… Ученик осознает свою ошибку.
Се Ухэнь на мгновение умолк, в Зале Наказаний воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль свечи. Затем он подошел к стене и снял самый толстый прут.
— Раздевайся! — приказал он.
Руки Чу Юньсяо задрожали. Он развязывал пояс верхней одежды трижды, прежде чем узел поддался. Сняв верхнее халатец, сбросив нижнюю рубашку, он остался лишь в тонких шелковых штанах. Горный холодок просочился в поры, и рана на спине, обнаженная в свете свечей, выглядела ужасающе.
Се Ухэнь бросил взгляд на эти раны, его взгляд остался безразличным.
— Ложись!
Чу Юньсяо поднялся, подошел к скамье для наказаний и лег на живот. Черное дерево было ледяным, оно соприкоснулось с пылающим местом раны, заставив его тело судорожно содрогнуться.
Прут взмыл вверх, рассекая воздух.
Первый удар пришелся на стык бедер и ягодиц.
Яростная боль взорвалась внутри, Чу Юньсяо стиснул зубы и сдержал стон, но удар был слишком тяжелым — в глазах потемнело, а пальцы впились в край скамьи.
— Считай! — голос Се Ухэня звучал совершенно спокойно.
— …Один.
Второй удар пришелся ровно на то же место.
— Кхм… Два!
Третий, четвертый… Прут взлетал в мерном ритме, оставляя достаточно времени для того, чтобы боль успела полностью разлиться по телу. Спина Чу Юньсяо выгибалась дугой, но ее вновь и вновь заставляли опускаться. Пот катился по вискам, капая на каменный пол — капля, вторая.
Когда он досчитал до двадцати, за его спиной вздулся сплошной багрово-фиолетовый рубец, и Се Ухэнь остановился.
— Вставай! — велел он.
Чу Юньсяо оперлся руками о пол, ноги были настолько ватными, что едва держали его.
— Упрись руками в стену! — Се Ухэнь сменил орудие на бамбуковый хлыст: тонкий, гибкий, оставлявший после себя острые, режущие полосы боли.
Чу Юньсяо подчинился. Когда ладони коснулись холодной стены, его пробил озноб.
Хлыст взлетел и опустился.
Первый удар пришелся на заднюю сторону бедра.
— А-а! — мучительный крик вырвался из груди помимо воли. Боль от хлыста отличалась от ударов прута — она была тонкой, острой, словно тысячи иголок одновременно впились в тело.
— Считай!
— …Один… — голос дрожал, срываясь на плач.
Второй удар пришелся на икроножную мышцу. В том месте плоть была тонкой, и каждый удар оставлял кровавый след, заставляя ноги Чу Юньсяо непроизвольно содрогаться в судорогах.
Когда он дошел до тридцати, его трясло уже целиком.
От ягодиц до ног не осталось ни единого живого места — сплошные перекрещивающиеся опухшие следы от ударов. Пот заливал глаза, вызывая жгучую боль.
Се Ухэнь снова остановился.
На этот раз он подошел к стене и взял двухдюймовую грушевую дощечку — тяжелую, массивную на ощупь.
— Последние пятьдесят! — произнес он.
Чу Юньсяо закрыл глаза, и из них наконец покатились слезы — не потому, что он хотел плакать, а от невыносимой боли.
Дощечка взмыла вверх и обрушилась вниз.
Первый удар безжалостно шлепнул по самому опухшему месту.
Крик Чу Юньсяо изменил тональность, вырвавшись из глубины горла хриплым, расколотым звуком. Он не удержался, колени подогнулись, и он рухнул на пол, но тут же с усилием поднялся, снова упершись о стену.
Се Ухэнь ничего не говорил, просто ждал.
Как только Чу Юньсяо заново принял прежнюю позу, дощечка снова взлетела.
Второй удар, третий… Боль от дощечки была тупой, глухой, отдававшейся прямо в кости. Каждый удар ощущался так, будто по телу бьют молотом, заставляя дрожать все внутренности.
На счете двадцать сознание Чу Юньсяо стало затуманиваться, свет свечей перед глазами расплылся в единое пятно, стены завращались, а гул в ушах усилился. Но он закусил губу до крови, заставляя себя сохранять рассудок.
Нельзя терять сознание. Если он отключится, Учитель разосердится еще сильнее.
Когда счет дошел до тридцати, силы покинули его окончательно. Руки ослабли, он скользнул вниз и опустился на колени, прижимаясь лбом к холодной стене и тяжело, прерывисто дыша.
Се Ухэнь остановился и молча смотрел на него.
Чу Юньсяо немного перевел дух и вновь поднялся на ноги. Руки безумно дрожали, но он все же удержался.
— Продолжайте… — хрипло выговорил он.
Се Ухэнь молча смотрел на него пару мгновений, а затем дощечка снова взмыла вверх.
Последние двадцать ударов Чу Юньсяо уже не помнил, как вытерпел.
Он прижимался к стене, и боль за спиной из пылающего пожара постепенно переходила в онемение, чтобы вспыхнуть с новой силой с каждым очередным ударом дощечки. Пот пропитал волосы, кровь с искусанных губ капала на землю, смешиваясь с потом.
Наконец все пятьдесят ударов завершились.
Чу Юньсяо все так же висел, упершись в стену, не в силах пошевелиться.
Раны на спине распухли до невероятных размеров, превратившись в сплошной багрово-черный массив, а в некоторых местах кожа лопнула, сочится кровью. Он тяжело дышал, и каждое движение грудной клетки отзывалось резкой болью в истерзанной плоти.
Се Ухэнь отложил дощечку и вернулся на возвышение, усаживаясь на свое место.
— На колени! — приказал он.
Чу Юньсяо развернулся и опустился на колени.
Движения были медленными, от каждого малейшего усилия перед глазами темнело. Но стоял он прямо, расправив плечи, несмотря на то, что в таком положении боль от ран лишь усиливалась.
Се Ухэнь снова взял в руки свиток, развернул его и больше не смотрел на ученика.
В Зале Наказаний слышно было лишь потрескивание горящих свечей да сдавленное дыхание Чу Юньсяо.
За окном ночь вошла в свои права, горный ветер пробивался сквозь щели в двери, заставляя пламя свечей метаться. Чу Юньсяо стоял на коленях на холодном полу, раны за спиной пульсировали тупой болью, от которой тело пробирал леденящий озноб.
Но он не двигался.
Учитель не разрешал встать, значит, нельзя было подниматься.
Таковы были правила Утеса Холодный Горы.
Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем вошла Се Цинъи с пиалой лекарства в руках. Подойдя к Чу Юньсяо, она присела на корточки и протянула пиалу ему к губам.
— Выпей, — тихо сказала она. — Это уберет боль.
Чу Юньсяо опустил голову и сделал глоток. Лекарство было горьким, но он даже не поморщился, выпивая все до последней капли.
Се Цинъи забрала пиалу, поднялась, собираясь уходить, но вдруг замерла. Обернувшись, она бросила на Чу Юньсяо сложный взгляд и тихо вздохнула.
— Сяо Ци, — произнесла она. — К чему такие мучения?..
Чу Юньсяо промолчал.
Се Цинъи ушла, и в Зале Наказаний снова остались только двое — учитель и ученик.
Чу Юньсяо стоял на коленях, Се Ухэнь читал книгу, и свет свечей отбрасывал их тени на стену: большую и малую, сидящую и стоящую, застывшие в тишине подобно картине.
Ночь углублялась.
Колени Чу Юньсяо начали неметь, а боль за спиной то проясняла сознание, то погружала его в туман. Тем не менее он не шевелился, лишь изредка выравнивая дыхание, чтобы не отключиться.
Внезапно голос Се Ухэня нарушил тишину:
— Лекарство, которое дал тебе Ван Цзин, выброси.
Чу Юньсяо замер.
— Ученикам Утеса Холодный Горы запрещено пользоваться вещами чужаков, — Се Ухэнь поднял на него взгляд. — Запомнил?
— …Запомнил.
— Если это повторится, — холодно произнес Се Ухэнь, — я уничтожу твое культивирование и изгоню из сектантской обители.
Чу Юньсяо склонился в поклоне:
— Ученик не смеет.
Се Ухэнь больше ничего не сказал и снова опустил взгляд на книгу.
Чу Юньсяо выпрямился, глядя на профиль Учителя в свете свечей. Учитель оставался прежним — холодным, как снег на вершине горы, недосягаемым.
Но в глубине его сердца вдруг поднялось странное, не поддающееся описанию чувство — обида? Непокорность? Или что-то совсем иное?
Он не знал…
Он знал лишь одно: Учитель наказал его, и он принимает это наказание.
Потому что он — ученик Утеса Холодный Горы.
Навечно.
Близился рассвет, когда Чу Юньсяо наконец исчерпал все свои силы.
Простояв на коленях всю ночь, он пережил переход от острой боли к тупой, а от тупых мучительных спазмов — к полному онемению.
Каменные плиты под коленями были ледяными до боли в костях, стужа ползла вверх по ногам, добираясь до поясницы и спины, где смешивалась с разорванной и распухшей плотью, заставляя его челюсти дрожать от холода.
Сознание начало рассеиваться, свет свечей слился перед глазами в сплошное сияние, стены Зала Наказаний поплыли и исказились, а фигура Учителя на возвышении то проступала четко, то расплывалась.
Чу Юньсяо с силой прикусил кончик языка, во рту разлился солоноватый вкус крови, что помогло ему едва удержать ускользающий рассудок.
Нельзя падать в обморок, иначе вся эта ночь прошла на коленях зря.
Спустя еще какое-то время снаружи послышались легкие шаги. Чу Юньсяо сразу узнал их — это была старшая сестра.
Се Цинъи толкнула дверь и вошла, неся в руках поднос с пиалой лекарства, салфетками и баночкой мази. Сначала она подошла к Се Ухэню и негромко произнесла:
— Отец, уже рассвело, отдохните немного.
http://bllate.org/book/32364/3949289
Готово:
