Чу Юньсяо замер на полшаге.
— Значит, — Сяо Цзинъюань подошел к нему и заглянул в глаза, — оставшись и помогая мне в расследовании дела, ты помогаешь и самому себе. Когда всё закончится, я отправлю тебя обратно на Утес Холодный Горы и лично всё объясню главе утеса Се.
— Что объяснишь?
— Объясню, почему ты не возвращаешься, — ответил Сяо Цзинъюань. — Объясню, почему ты, предпочтя нарушить приказ, всё же довел дело до конца. Объясню, ради чего все эти твои ранения и тяготы в пути.
Чу Юньсяо долго молчал.
Наконец он кивнул.
— Хорошо.
Сяо Цзинъюань улыбнулся, на этот раз искренне: ледяная корка в его глазах полностью растаяла, явив крошечную искорку тепла.
— Тогда ступай сперва обработай раны, — произнес он. — Если не заняться твоими увечьями на спине, они и впрямь загниют.
Чу Юньсяо последовал за ним внутрь. Каждый шаг отдавал тупой болью в израненной спине, а с каждой новой вспышкой боли он вспоминал Зал Наказаний, Учителя и неминуемое возмездие…
В тихой глубине гостевого поместья уже приготовили горячую воду, аккуратно сложенные чистые полотенца и целебную мазь, оставленную на столе.
Шел горный дождь…
Шэнь Цин пропал…
Чу Юньсяо залечивал раны в гостевом поместье Сяо Цзинъюаня.
На третий день утром ему доставили письмо, внутри которого лежала лишь окровавленная бамбуковая плеть — та самая, что с Утеса Холодный Горы.
Этой же ночью за пределами поместья появилась Се Цинъи. Смотря на него сквозь пелену дождя, она тихо произнесла:
— Сяо Ци, Учитель велел тебе вернуться и принять наказание. На сей раз даже старшая сестра не сумеет тебя защитить.
Сяо Цзинъюань стоял за спиной Чу Юньсяо, положив руку ему на плечо:
— Хочешь идти — иди, но хорошенько подумай: вернешься — и живым оттуда можешь уже не выбраться.
Чу Юньсяо крепко сжал бамбуковую плеть, кровь на которой давно успела засохнуть.
…
Чу Юньсяо просмотрел на плеть всю ночь. Ближе к рассвету дождь за окном утих, утренний свет пробился в комнату, падая на темно-красные пятна засохшей крови, впитавшиеся глубоко в бамбуковые волокна — их уже было не оттереть.
Когда Сяо Цзинъюань толкнул дверь и вошел, он застал Чу Юньсяо сидящим в кресле в той же вчерашней мокрой одежде, с прямой, как струна, спиной и темными кругами под глазами.
— Не спал всю ночь? — Сяо Цзинъюань положил на стол комплект чистой одежды. — Переоденься, от тебя уже разит за версту.
Чу Юньсяо не шелохнулся.
— Испугался? — Сяо Цзинъюань сел напротив и постучал пальцем по бамбуковой плети. — Таковы порядки Утеса Холодный Горы: прислать плеть — значит вынести ультиматум. Не вернешься — в следующий раз пришлют уже не её.
— Я знаю… — Голос Чу Юньсяо страшно охрип.
— И всё равно сидишь? — прищурился Сяо Цзинъюань. — Се Цинъи ждет за городской стеной. Сама старшая сестра явилась тебя «позвать» — честь немалая.
Чу Юньсяо наконец поднял взгляд:
— Ван надеется, что я вернусь?
— Я надеюсь, что ты будешь жить! — бросил Сяо Цзинъюань. — Но если ты вернешься в таком виде, это равносильно самоубийству.
Слова прозвучали прямолинейно, точно клинок, проткнувший насквозь видимость спокойствия, которую Чу Юньсяо поддерживал всю ночь.
Раны на спине вновь заныли, источая тот самый пробирающий до костей холод — одно лишь упоминание Учителя пробуждало первобытный страх.
— Я… — начал он и осекся.
Снаружи посмерлись шаги — легкие, но твердые, а следом раздался стук в дверь: три удара, мерных и неторопливых.
— Сяо Ци, — голос Се Цинъи прозвучал сквозь дверное полотно мягко и певуче. — Пора в путь.
Плечи Чу Юньсяо едва заметно вздрогнули.
Сяо Цзинъюань заметил это, и в его глазах вновь промелькнул живой интерес: до чего же любопытно — этот человек, способный без тени колебания лишить кого-то жизни, трепещет от одного лишь голоса старшей сестры.
— Войди, — произнес он.
Дверь отворилась, и вошла Се Цинъи. Она сменила наряд на лунно-белое платье, поверх которого накинула светло-зеленый плащ. Волосы были небрежно собраны и заколоты белофритовой шпилькой, а на лице играла улыбка, глаза излучали мягкий изгиб — вылитая заботливая сестрица, заглянувшая в гости.
Но стоило Чу Юньсяо увидеть её, как он тут же вскочил на ноги, сделав это настолько резко, что ножки стула издали противный скрежет по полу.
— Старшая сестра, — он опустил голову.
Се Цинъи подошла к нему и протянула руку, поправляя воротник. Движение было донельзя естественным, словно она проделывала это бесчисленное количество раз. Когда её пальцы коснулись его шеи, тело Чу Юньсяо напряглось до предела.
— Ты похудел, — тихо проговорила Се Цинъи. — И раны запустил. Сяо Ци, ты вечно меня не слушаешь.
Адамово яблоко Чу Юньсяо судорожно дернулось, но ответить он не посмел.
Убрав руку, Се Цинъи взглянула на лежащую на столе бамбуковую плеть, и улыбка её стала чуть острее:
— Её велел принести Учитель. Сказал: если у тебя хватит ума, возьмешь плеть и вернешься сам, ну а если нет… — Она сделала паузу. — Я помогу тебе её взять.
Помогу взять — то есть скрутить и утащить силой.
Чу Юньсяо протянул руку и поднял плеть. Холодный бамбук, чуть выступающие следы запекшейся крови приятно холодили ладонь; он сжал её так сильно, что побелели костянки пальцев.
— Прямо сейчас? — спросил он.
— Прямо сейчас, — Се Цинъи повернулась к выходу. — Повозка ждет у ворот. Учитель велел, чтобы до заката ты стоял на коленях в Зале Наказаний.
До заката…
От Цзяннина до Утеса Холодный Горы даже на лихом скакуне двое суток пути, но раз старшая сестра сказала до заката — значит, ехать придется без сна и отдыха, меняя лошадей, но не седоков, мчась на пределе человеческих сил.
Чу Юньсяо перевел взгляд на Сяо Цзинъюаня.
Тот тоже поднялся, подошел к нему и достал из пазухи небольшой фарфоровый флакон:
— Обезболивающее. Примешь в дороге, поможет продержаться.
Чу Юньсяо не взял.
— Возьми, — Сяо Цзинъюань насильно вложил склянку ему в руку, понизив голос: — Чу Юньсяо, запомни одну вещь: ты должен выжить. Я разрешаю тебе вернуться и принять наказание, но не давал разрешения подохнуть там, уяснил?
Слова прозвучали властно, но Чу Юньсяо уловил их истинный смысл: Ван Цзин давал ему понять — за тобой стоит опора, тебе не придется умирать по-настоящему.
И всё же он прекрасно понимал: на Утесе Холодный Горы никакая опора не поможет. Учительские правила не отступят, даже если рухнут небеса.
— Благодарю Вана! — он сложил руки в почтительном официальном поклоне.
Сяо Цзинъюань лишь хмыкнул и больше ничего не добавил.
Чу Юньсяо вышел вслед за Се Цинъи. У ворот и впрямь стояла дорожная повозка, запряженная парой отборных скакунов из Западного Край: их лоснящаяся шкура блестела на солнце, а из ноздрей вырывались облачка пара. Кучером оказался крепкий мужчина в черном и бамбуковой шляпе, лица которого было не разглядеть.
— Садись, — Се Цинъи приподняла занавеску.
Внутри оказалось просторно: пол застилали толстые ковры, в центре стоял низкий столик с чайным сервизом и сладостями. Когда Чу Юньсяо забирался внутрь, раненый бок задело о стенку экипажа, заставив его шумно втянуть воздух.
Се Цинъи села напротив и, налив чашку чаю, подвинула её к нему:
— Выпей, согрейся.
Чу Юньсяо взял чашку, но руки слегка подрагивали, и несколько капель пролилось на столик. Поставив чашку обратно, он посмотрел на Се Цинъи:
— Старшая сестра, Учитель… Учитель сильно сердится?
— А как ты думаешь? — усмехнулась Се Цинъи. — Опоздал на четыре раза по суткам, трижды нарушил приказ, да еще и связался с Ван Цзином — Сяо Ци, на сей раз ты и впрямь вывел Учителя из себя.
— Я…
— Не оправдывайся! — перебила она, и улыбка её померкла. — Оправдания бесполезны. Учитель сказал, что слушать твои причины не намерен — всё будет строго по правилам.
Сердце Чу Юньсяо ухтилось в пропасть.
Повозка тронулась, выехала из поместья на улицы Цзяннина. Утренний город еще не успел ожить, и колеса глухо стучали по влажным каменным плитам.
Глядя на проплывающие мимо заурядные пейзажи за окном, Чу Юньсяо вдруг о чем-то вспомнил:
— Старшая сестра, а Шэнь Цин…
— Мертв, — совершенно спокойно ответила Се Цинъи. — Три дня назад, по дороге в столицу, смерть от одного удара в горло — точно так же, как Чжао Чэн и остальные.
Чу Юньсяо остолбенел.
— Твой помощник давно был куплен, — Се Цинъи поднесла чашку к губам и легко подула на поверхность. — Записка, что дал тебе Ван Цзин, не лжет: Шэнь Цин и впрямь сливал информацию Банде Цаоюнь и действительно пытался тебя погубить.
— Кто убил его?
— Не знаю, — Се Цинъи подняла на него глаза. — Но Учитель сказал — поделом предателю, туда ему и дорога.
Произнося это, она продолжала улыбаться, и её изогнутые дугой глаза выглядели так, будто она рассуждала о погоде. Однако от услышанного у Чу Юньсяо по спине побежали мурашки: и старшая сестра, и Учитель — они знали обо всем на свете.
— А дело о военном жаловании?.. — с трудом выдавил он.
— Больше не имеет значения, — Се Цинъи опустила чашку. — Учитель велел передать: пусть делами двора занимается сам двор, а раз ты принадлежишь Утесу Холодный Горы, то подчиняйся исключительно его законам.
Эти слова звучали как смертный приговор.
Учитель вовсе не собирался выслушивать то, что ему удалось расследовать, его не волновало ни жалование, ни Банда Цаоюнь — его интересовали лишь опоздание, неповиновение и самовольство самого Чу Юньсяо.
Покинув город, повозка выехала на широкий тракт. Кучер хлестнул кнутом, кони прибавили ходу, и экипаж затрясся на ухабах.
От каждой кочки старые раны на спине Чу Юньсяо отзывались острой болью, но он лишь молча сжимал зубы. Заметив это, Се Цинъи извлекла из-под сиденья мягкую подушку:
— Подложи под спину, ехать еще долго.
Чу Юньсяо взял подушку и устроился на ней. Она оказалась слишком толстой, и давление на больные места лишь усилило мучения, но убирать её он не стал.
— Старшая сестра, — тихо спросил он. — На этот раз… сколько ударов назначит Учитель?
Се Цинъи долго вглядывалась в его лицо, после чего тяжело вздохнула:
— Сяо Ци, ты и сам всё прекрасно понимаешь. За день опоздания — сто плетей. Ты опоздал на четыре дня, значит — четыреста.
Дыхание Чу Юньсяо перехватило.
— Плюс троекратное неповиновение приказу — по пятьдесят за каждое, итого сто пятьдесят, — продолжала перечислять Се Цинъи. — Самовольное оставление поста — еще сто, содеянное раненым — пятьдесят, а также связь со сторонними лицами… — Она замолчала. — За этот пункт Учитель число ударов не назвал.
Чу Юньсяо закрыл глаза. Семисот плетей… Одно только перечисление тянуло на семьсот ударов.
Бамбуковые плети, лоза, тяжелые линейки, доски — целых семь, мать их, сотен ударов.
От такого забивают насмерть.
— Испугался? — поинтересовалась Се Цинъи.
Чу Юньсяо открыл глаза и кивнул:
— Испугался…
— Вот и отлично, — улыбнулась Се Цинъи. — Учитель как раз добивается твоего страха. Только испугавшись, человек начинает помнить правила.
Повозка мчалась по тракту. Солнце поднялось высоко, а затем покатилось к закату; в дороге трижды меняли лошадей, сменились и два кучера — бессменными оставались лишь Се Цинъи и Чу Юньсяо.
Чу Юньсяо не прикасался ни к еде, ни к питью: от непрекращающейся тряски раны на его спине то разрывались, затягиваясь коркой, то снова кровоточили. Шерстяной ковер на полу покрылся темно-красными пятнами. Се Цинъи видела это, но хранила молчание, лишь изредка протягивая ему флягу с водой, чтобы он мог смочить горло.
http://bllate.org/book/32364/3949288
Готово:
