У неё выдался редкий момент передышки. Она больше не плакала, лишь день за днем молча смотрела на окно, и часто этот взгляд затягивался на целый день.
Зимой от императора пришел указ, пожаловавший ей титул гуйфэй. Но в то же время он повелел принести и преподнести ей Корону Дракона и Феникса, символизирующую судьбу императрицы.
Она стала Тысячелетней — фальшивой Тысячелетней. Император говорил, что хочет, чтобы даже это изваяние бодхисаттвы взвалило на свои плечи хулу всего света.
·
В последний момент, когда Жун Ти увидела её смерть, это был самый безмятежный миг во всей её гладкой и ровной жизни. Ее грудь обагрила кровь, она наконец освободилась, и Жун Ти, безудержно рыдая, очнулась от видения.
Тот, кто продал её в Хунгуань, тот гость, что оскорбил её. Словно капли воды, упавшие в море, их след было уже не отыскать.
Но остался лишь один человек — тот, кто принес ей больше всего страдания, но при этом беззаботно и вольготно восседал на высоком посту.
Нянь Цин причмокнула, словно не наевшись, и втянула последнюю нить заслуг с тела Жун Ти. Она увидела, как аура разложения, источаемая всем его существом, в мгновение ока обратилась в величайшую обиду.
Заметив, как Жун Ти поднялся и твердым шагом направился к выходу, она всё же не удержалась и окликнула его:
— Куда ты направишься?
Тот обернулся к ней, межбровье его заволокло непроглядной чернетью, а в глазах мерцало кровавое зарево.
Нянь Цин больше ничего не сказала. Помолчав немного, она лишь слегка поклонилась ему и произнесла:
— Желаю удачи.
Жун Ти вышел наружу. Небо еще не потемнело, но сквозь смутную дымку уже проступали Семь звезд Цзывэй, выстроившиеся в ряд и нацелившиеся прямо на Дворец Мин.
Наблюдая за знамениями, Нянь Цин пробормотала себе под нос:
— Явление Семи звезд Цзывэй в мире — всё свершится.
Пасть во тьму или стать бессмертным — лишь вопрос одного мгновения.
Глава 9
— Рассвело, — Нянь Цин потянулась, наблюдая, как туманное небо постепенно озаряется первыми лучами зари.
Перед дверью клубился дымок. Ли Шисань, плотно закутавшись в пальто и зажав в зубах длинную курительную трубку, сидел на маленьком табурете, всматриваясь вдаль.
— Что делаешь? — Нянь Цин подошла и похлопала Ли Шисаня по плечу. Его одежда покрылась инеем, но стоило ей коснуться его пальцем, как тот рассыпался и превратился в воду.
— Не спал всю ночь? — спросила она.
— Угу, — глухо отозвался Ли Шисань, затягиваясь старым табаком.
— Воняет, — Нянь Цин отмахнулась и отступила на шаг, не вынося запаха табака.
— Если не спать, так и здоровье подорвешь, долго не проживешь, — поддела она его, одновременно зажимая нос.
— Иди, глупая девчонка, что ты понимаешь… — Ли Шисань стал прогонять её. — Просто… кое-что не могу вспомнить, на сердце такая пустота, аж жутко.
— Забывается наверняка лишь всякая дрянь, и хорошо, что забылось, к чему тратить силы на поиски?
— Детские рассуждения, — усмехнулся Ли Шисань.
Вдали над горными хребтами забрезжил золотистый свет, ночная пелена отступала, приближалось утро.
— Некоторые печали всё же лучше помнить, — отрешенно произнес Ли Шисань.
— Вчера я ведь весь день пробыла на кухне?
Нянь Цин кивнула:
— Была. Такой хлопотный день выдался.
— Происходило ли в последнее время что-нибудь серьезное?
— Всё кувырком, но спалось крепко.
Ли Шисань шутливо ударил Нянь Цин чубуком, со смехом бранясь:
— Какая же у тебя язык подвешенный, перестань баловаться, ступай помогать с готовкой.
— Хорошо, — Нянь Цин не стала уворачиваться и стерпела удар. Она посмотрела, как Ли Шисань с веселым видом поднимается и идет на кухню, а боковым змением заметила, как сквозь туман поднимается закатное солнце.
Ли Шисань говорил, что некоторые печали всё же лучше помнить. Что он имел в виду?
Люди и вправду такие сложные.
Однако на сердце стало тяжело.
Нянь Цин всё же окликнула Ли Шисаня:
— Господин Шисань!
Ли Шисань обернулся с озадаченным видом.
По крайней мере, он больше не плакал.
— Чего тебе?
— Ничего, — Нянь Цин изогнула брови, её кулаки то сжимались, то разжимались. — Я помогу вам с нарезкой овощей.
— Ого, с чего это ты сегодня стала такой послушной, неужто солнце взошло с запада? — поддразнил её Ли Шисань.
Нянь Цин подошла и, уперевшись ладонями в спину Ли Шисаня, подтолкнула его внутрь:
— Пойдемте.
— Нет, коль среди ясного дня происходят странности, тут кроется подвох, признавайся, девчонка…
Дверь закрылась. Яркое солнце висело в зените, лаем заливались собаки, вторя крикам петухов — наступал еще один завтрашний день.
Вчерашнее уходит в прошлое, нынешнее совершается прямо сейчас, а впереди лишь песня о завтрашнем дне.
·
— Девица, извольте принарядиться, — Цю Нянь взяла в руки изумрудную нефритовую шпильку.
— Хорошо, — Гу Лоянь сидела перед бронзовым зеркалом, ожидая, пока Цю Нянь уложит ей волосы.
Накрасить губы, тронуть щеки румянами. Глядя на отражение в зеркале, Гу Лоянь неожиданно произнесла:
— Завтра девятое число.
— Да, — ответила Цю Нянь, продолжая расчесывать пряди.
— Верно, хозяйка Мяоиньфан просила передать вопрос девице: какой танец изволите исполнить сегодня? — Цю Нянь бросила взгляд на отражение и поправила положение шпильки в волосах.
Гу Лоянь взмахом руки велела Цю Нянь остановиться, сама еще немного погляделась в зеркало, но в конце концов вытащила ту самую изумрудную шпильку:
— Сегодня станцуем Песню о завтрашнем дне.
Цю Нянь посмотрела на неё, в её глазах мелькнуло мрачное выражение:
— Тогда эта старуха пойдет и передаст всё как есть.
— Уповаю на матушку Цю.
Гу Лоянь поднялась, её взгляд скользнул сквозь дверь, а на губах заблудилась улыбка. Не обращая больше ни на что внимания, она лишь проводила взглядом уходящую Цю Нянь.
Гу Лоянь повернулась и шагнула в длинный деревянный коридор, облаченная в длинные водные рукава, накинув платье цвета морской раковины с шелковыми кистями и дополнив наряд журавлиной юбкой китани. Её ленты развевались, словно сошедшее с небес божественное создание. Служанка надела ей на голову искусно украшенный резной венец с узорами, а на талии затянула шелковые ленты и узлы.
Она направилась прямо к концу коридора.
Тяжелые занавеси скрывали то, что впереди, а в конце галереческого прохода уже обрывалась круча.
Снизу доносился непрерывный шум голосов выпивающих гостей. Вдруг раздался звон колокольчиков, галдеж начал стихать, зазвучали гуцзин и пипа — танец девы-красавицы был готов начаться.
Гу Лоянь ступила в пустоту, падая с обрыва. Занавеси распахнулись, и закрепленные на её талии шелковые ленты подхватили её, позволяя танцевать прямо в воздухе.
Какая картина богини реки Ло, рассекающей водные рукава!
Она посмотрела на пораженных зрителей внизу, её брови были изящны и редки, а кончики пальцев вдруг ухватились за оба конца шелковой ткани, закружив водные рукава в стремительном кружении, и она легко опустилась вниз в танце.
С её губ сорвались строки песни:
— Завтра сменяет другое завтра, как же много этих завтра!
— Не сетуй на то, что завтрашний день принесет столько тревог, взгляни на новый месяц и подними чашу за встречу!
Гу Лоянь встретилась взглядом с окнами благородных гостей на втором этаже. Переведя взгляд ниже, она столкнулась глазами с тем самым беспутником, который бурно ликовал среди толпы.
Она приземлилась на сцену, стилизованную под большой барабан, легко встала на цыпочки и вновь взмыла вверх.
Музыка флейт и струн оглушала, царило всеобщее веселье и мирное процветание.
Она прислушивалась к пьяным речам толпы внизу, словно звезды с неба срывавшей, и с помощью лент взлетела к круглому фонарю, подвешенному под самой крышей зала. Наклонившись и падая вниз, подобно ныряющей в воду рыбе, она видела, как внизу тянутся вверх мириады рук, страшась не успеть подхватить её при падении.
Столь жадные люди, столь ничтожная знать.
Гу Лоянь в конце концов не оправдала их надежд: в последний момент парчовые ленты снова унесли её наверх. Правда, один отрезок шелка был грубо сорван и стал яблоком раздора, за которое дрались те уродливые рожи внизу.
·
Нянь Цин снова случайно оказалась среди зрителей.
Она собиралась разыскать Гу Лоянь, но у самых дверей услышала голос Цю Нянь, поэтому спряталась, а затем увидела её на сцене.
Танец был поистине потрясающим, и это божественное создание в полувоздухе — стоило лишь взглянуть раз, как оно заставляло весь зал взрываться восторгом. Ей даже показалось, что она немного начала понимать ту чарующую притягательность, от которой это людское море теряло рассудок.
Это не было демоническим искусством — перед ними стоял самый настоящий живой человек. Человек, перед которым хотелось склонить голову и чья красота лишала дыхания.
На мгновение ей показалось, что её тоже отравили ядом по имени Гу Лоянь, и ей захотелось лишь пасть ниц у края её юбки, вместе со всеми воздеть руки к небесам, желая заключить её в объятия.
Взгляд Нянь Цин не отрывался от Гу Лоянь. Она следила за её бровями и глазами, перевела взгляд на занавешенные окна второго этажа, а затем на вусмерть пьяного мужчину в толпе.
Тот мужчина поднял чашу, салютуя «падшему бессмертному» в небесах. В груди Нянь Цин шевельнулось какое-то неопределенное чувство, застряв комком в горле. Нахмурив брови, она уставилась на этого неряшливого мужчину. Затем снова подняла голову на Гу Лоянь — почему она взлетает так высоко?
Настолько высоко, что не удержать в руках, не выразить словами, так высоко, что она и впрямь казалась небожительницей, не вкушающей земной пищи.
Зависть.
Зависть к тому, что ты не смотришь на меня.
Гу Лоянь взмахнула водными рукавами, изливая сложную мелодию девяти изгибов. Когда звуки барабанов, ситхов и струн достигли своего пика, среди звенящих костей музыка вдруг смолкла. Парящая в шелковых лентах женщина запела:
— Сколько же завтрашних дней будет за сто лет —
Прошу вас, послушайте мою песню о завтрашнем дне!
Она видела, как толпа внизу снова ликует, занавеси медленно опускались, а тот самый беспутник во второй раз поднял в её сторону бокал, хотя пить уже не стал. Тот самый зачуханный неряха поднялся, потянулся, кивнул ей и тут же пошел против течения толпы, покидая танцевальный зал.
Сколько завтрашних дней отведено человеку? Всё готово, восточный ветер уже подул. Я пою о завтрашнем дне, не тратьте время попусту, час настал.
Фигура Гу Лоянь постепенно скрылась за занавесями. В самый последний момент она повернулась и встретилась взглядом с Нянь Цин.
Она смотрела на неё и улыбалась, губы беззвучно шевелились, произнося что-то, и вскоре растворилась в складках ткани.
— Словно распустившаяся роза, что проросла в глазах Нянь Цин. У цветка были шипы, они разрезали стенки сердца, заставив сочиться алую кровь.
Но та была согласна на это по собственной воле.
Нянь Цин отчетливо поняла, что именно произнесла Гу Лоянь — та назвала её маленькой лисичкой.
Вся задрожав, Нянь Цин опустила голову и закрыла уши руками. Невозможно было сдержать порыв: лисьи ушки грозили принять истинный облик. Её лицо залил румянец — она опьянела, не сделав ни глотка.
·
Вернувшись в комнату, Гу Лоянь заметила, что цветы красных листьев в фарфоровой вазе не увяли, и велела сменить в ней воду.
Как только она сняла головные украшения, в её дверь постучала женщина средних лет. Едва переступив порог, она призвала служанок и одарила каждую мелкими серебряными монетами. Лишь после этого она приблизилась к Гу Лоянь, сияя от радости, и почтительно преподнесла обеими руками нефритовую подвеску:
— Поздравляю, девица.
Гу Лоянь замерла, заметив двойной узор из драконов на верхушке, и всё сразу поняла.
Она бесстрастно произнесла:
— Передано ли это дело матушке?
— Именно так изволил повелеть хозяин, — женщина задрала подбородок, являя подобострастное лицо. — Коль удастся заполучить ци-удачу и, подобно той государыне, взойти к императорской милости, это же ничто иное как благословение с небес!
Договорив, она жеманно улыбнулась еще шире:
— Когда в будущем девица возвысится, обязательно вспомните эту ничтожную. Для меня великая честь даже туфли вам носить.
— Хм, а ты умеешь извлекать выгоду, — холодно усмехнулась Гу Лоянь, отведя взгляд, и снова принялась снимать с себя украшения перед зеркалом.
— Как посмела мелочь… — женщина опустилась еще ниже, поклявшись не уходить, пока Гу Лоянь не примет эту нефритовую подвеску.
Глядя на подвеску через зеркало, она не протянула руку, а лишь постучала пальцем по столешнице:
— Ступай вон.
http://bllate.org/book/32317/3943009
Готово:
