— Той ночью шла сильная метель, идти дальше было нельзя, и я вместе с Пуэр попросился на ночлег в постоялый двор. Свободных комнат не оказалось, а я пожадничал и поселился вместе с другой семьей.
— У тех супругов не было детей, и Пуэр они полюбили до безумия, а я к тому же заболел простудой, меня всё клонило в сон, клонило в сон…
— Видя, как сильно они привязались к Пуэр, я доверился им и попросил немного о ней позаботиться. Кто же знал, что, проснувшись утром, я не найду ни Пуэр, ни их самих.
Ли Шисань рыдал так, что его чуть не выворачивало наизнанку: — Во всем виноват я… я заснул крепким сном, проклятый! Будь я проклят!
— Позже я услышал, что Пуэр продали сюда, бросился в погоню, но даже не успел ее увидеть, как ее должны были отправить во дворец.
Его глаза ослепли от слез. За одну ночь он постарел до неузнаваемости.
Он безостановочно бормотал: — Пуэр, моя Пуэр…
И в следующее мгновение бросился прямо в жаровню.
Глава 8
Раздался крик ужаса, огонь опалил кожу Ли Шисаня. Впрочем, жаровня была маленькой, стоило Ли Шисаню навалиться на нее, как та перевернулась вверх дном.
Рассыпанные кругом бумажные деньги вместе с языками пламени и тлеющими угольками закружились в воздухе, больше походя на нелепый и жалостный дождь.
Ли Шисань лежал на земле, колотя по полу обожженными до мяса ладонями, и снова заходился в беззвучном плаче. В тот миг, посреди порхающих огненных искр, Жун Ти на секунду замер в оцепенении, а когда пришел в себя, нос у него защипало от пепла, и он по-настоящему осознал, что человека больше нет.
Больше некому окликнуть его братом.
Та погребальная процессия, за которой он молча наблюдал, провожая усопшую, стала его последним прощанием с младшей сестрой.
Сердце дрогнуло, словно отказываясь принимать эту правду. Огонь перекинулся на его подол, обжигая ткань. Но Жун Ти, как и Ли Шисань, не отдернул руку.
Глаза заволокло слезами, вмиг лишив его всяких сил. Он смотрел на Ли Шисань, желая расспросить о том, что случилось с ними, отцом и дочерью, после их разлуки, но понял, что из него не вырывается ни звука.
Все слова превратились в спазмы в горле.
Его собственная жизнь была куплена ценой жизни сестры.
Первые два десятка лет его жизни текли как по маслу, в буддийском учении он достиг немалых высот, и стоило ему чего-то пожелать, как это тут же исполнялось.
Поэтому он никак не мог перестать воображать, через какие страдания пришлось пройти его сестре.
Он уткнулся лицом в колени, сердце разрывалось от боли, но он был абсолютно бессилен.
Когда человек умирает, огонь гаснет, и вернуть его к жизни нельзя.
·
Из открытой двери повеяло ветерком, в мгновение ока погасив догорающие бумажные деньги.
Женский голос прошептал: — Устраивать тут такой пожар — того и гляди, сожжешь весь дом.
Лисий хвост легко взмахнул, разметав установленные в комнате чары, и лежавшие на столе алые Лепестки красных листьев обратились в пыль. В комнате из ниоткуда возникли женские ноги, ступая на цыпочках, они сделали несколько шагов к Ли Шисаню, и перед ним во всей красе предстала незнакомка.
Нянь Цин опустилась на корточки и заглянула Ли Шисаню в глаза.
— Какая мука, — вздохнула она. Затем коснулась пальцами глаз Ли Шисаня и легко дунула на него.
Когда она убрала руку, муть в глазах Ли Шисаня исчезла, и они снова стали ясными.
— Спи, забудь о боли, — произвела Нянь Цин, и в ее зрачках отразилось мягкое синеватое свечение, погрузившее Ли Шисаня в глубокий сон.
— Заставил же ты меня поискать тебя, — Нянь Цин поднялась на ноги и лишь теперь перевела взгляд на Жун Ти.
Тяжелая Аура разложения, ощущавшаяся за десятки ли вокруг, исходила именно отсюда.
Нянь Цин прищурилась, но тут же ее лицо вновь приняло безмятежное выражение.
Ей было дано видеть то, что сокрыто от прочих глаз.
Как же удивительны всё-таки люди. Боги наделили их чувствами, а семь чувств и шесть желаний непрестанно сотрясают этот мир.
Взять хотя бы стоящего перед ней человека: Нянь Цин прекрасно помнила тот исходивший от него свет Будды, когда он прогонял Сы Юфэня, — свет, к которому даже она не смела приблизиться. Но теперь, глядя на него вновь, она видела, что сияние Будды угасло, и от всего его существа исходила лишь густая, непрерывно источаемая Аура разложения.
Она гнила, она разлагалась, а в его душе бушевали борьба и боль, дошедшие до полного отчаяния.
Уголки губ Нянь Цин чуть приподнялись, и она опустилась на корточки перед Жун Ти. Указывая на Ли Шисаня, она спросила: — Вы ведь отец и сын, верно?
Жун Ти промолчал.
— От вас обоих пахнет одинаково, тут не может быть ошибки, — сама же ответила на свой вопрос Нянь Цин. Затем она продолжила: — Я исцелила глаза твоему отцу, чем ты мне отплатишь?
Жун Ти поднял голову и взглянул на нее, его глаза были мертвы и пусты.
— Какая жуть, — с улыбкой произвела Нянь Цин. — Какие же заботы так сокрушают Семь звезд Цзывэй, чье будущее должно быть столь безоблачным?
— Поведай мне об этом, — ее глаза вновь засияли синевой, а улыбка стала чарующей. — Быть может, я сумею тебе помочь.
— Чем ты можешь мне помочь? — наконец подал голос Жун Ти. Сдавливая слова в горле, он с мукой на лице произвел: — Я хочу повидать нынешнее воплощение моей умершей сестры, тебе это по силам?
Сказав это, он снова уткнулся лицом в колени, не питая ни малейшей надежды.
Нянь Цин на мгновение засомневалась, и тут же у нее проявились лисий хвост и лисьи уши. Недовольно пробормотав себе под нос: Я ведь явилась сюда именно на этот запах разложения, неужели уйду с пустыми руками? И вправду крепкий орешек.
Она поднялась, наклонилась к Жун Ти и произнесла: — Ты ведь уже видел мой истинный облик, так что скрываться мне больше ни к чему.
— Дело это хлопотное и неблагодарное. Если я помогу тебе, то какая мне с того выгода?
Жун Ти на секунду замер, поднял голову, встретился взглядом с Нянь Цин и без малейших колебаний ответил: — Бери всё, что захочешь получить от меня. Я и сам давно не должен был жить, и если я увижу, как тяжко она страдает, мне не жалко отдать тебе даже собственную жизнь.Ха-ха, кому твоя жизнь нужна. — Нянь Цин обошла Жун Ти сзади, словно злой дух. Её рука легла на голову Жун Ти, и она прошептала ему на ухо: — Мне нужны накопленные тобой заслуги.
Ты согласен?
Всего лишь то, что я просил о благополучии для младшей сестры, а теперь гляжу... это было лишь моим самоуспотешением, — с самоиронией произнес Жун Ти. — Забирай.
Условлено.
Нянь Цин рассмеялась. Её руки закрыли глаза Жун Ти, а когда она заговорила снова, во рту уже плескалась кровь.
Ощущая в теле Жун Ти тот же привкус, что был свойственен Ли Пуцзы, она применила демоническое колдовство.
Лекарь Жун, закрой глаза и взгляни хорошенько...
Вокруг всё мгновенно превратилось в тёмную комнату. Кровь, смешавшись со зловонием, разлилась по этому водному пространству. Жун Ти обнаружил, что ничего не видит и ничего не может сказать, оставалось лишь тихонько всё чувствовать.
Такое ощущение вовсе не было неприятным: внезапно правым боком он обо что-то соприкоснулся, и этот предмет тут же прислонился к нему, мягко сжав кончики его пальцев.
Жун Ти постепенно начал отчётливо осознавать: к его лбу прислонилась её голова, и он слышал биение сердца — биение двух жизней.
Она сжалась в комочек с правой стороны, прижавшись к нему, выказывая бесконечное доверие и зависимость от него.
Оказывается, вот какой была их первая встреча.
В материнском чреве. Он и она тихо спали.
Перед глазами посветлело, раздался детский смех. Высокое, раскидистое дерево бодхи отбрасывало солнечные блики. Монахи запускали воздушного змея, а он и маленькая девочка сидели на каменных скамеек, заливаясь смехом, их маленькие ладошки покраснели от хлопков, они смотрели и смотрели, как змей взмывает всё выше и выше.
Нить змея внезапно оборвалась. Он оказался на дне колодца, связанный по рукам и ногам монахами, и мог лишь горько барахтаться в воде. В ряби воды отражалась полная луна, проводился ритуал очищения, в главном зале распевались буддийские сутры, а она спала в задней комнате — видимо, ей снилось что-то ужасное, и она хмурилась во сне снова и снова.
В мгновение ока он увидел увядающие весенние цветы, настоятель вёл его за руку, и были видны лишь две расплывчатые фигуры, постепенно удаляющиеся вдаль. Он хотел броситься в погоню, со слезами и криками бежал за ними, но толпа монахов избила его и заперла в дровяном сарае, постепенно стирая до конца тоску по близким.
Грохот катящихся колес разрушил иллюзию храма, Жун Ти увидел повозку: женщина внутри прижимала к груди заснувшую девочку и торопила мужчину, погонявшего коней снаружи.
Ночь была очень темна, и следом раздался звон серебряных монет в кошельке. Бросалась в глаза огромная вывеска Хунгуань.
Девочка выполняла самую грязную и тяжёлую работу, но неизменно радовалась возможности каждый день съедать по белой пшеничной булочке. Она, казалось, немного выросла, но в ней всё ещё сквозила ребячливость.В тот день её впервые служанки наряжали в новые одежды, накладывали макияж и готовили к купанию. Нянька с недовольным лицом вытолкнула её за дверь, а затем с подобострастной улыбкой стала кланяться каким-то мужчинам.
Жун Ти услышал, как та нянька сказала: Это твой первый гость.
Следом он увидел, как толстый мужчина обнял девушку и увёл её в комнату.
В следующее мгновение изнутри донеслись искаженные крики.
Он еще не успел прийти в себя, как картина перед глазами снова изменилась.
Жун Ти видел, что женщина плачет, но стоило кому-то постучать в дверь, как она тут же смахивала слезы.
Её куда-то вели, и она вошла бесчисленное множество комнат. Гости избивали её, заявляя, что она нечиста.
Потом пришел лекарь, но он потребовал, чтобы она приподняла юбку для осмотра. На мгновение Жун Ти слился с ней воедино, и её униженный взгляд хлестал его, словно плеть, а тело казалось пронзенным насквозь чужими взглядами.
Вкруг внезапно раздался смех, старые служанки и горничные сыпали поздравлениями. Она отправляется во дворец.
Во дворец прибыло множество людей, и Хунгуань необычайно оживился. Император взял её в наложницы. Всё потому, что она носила под сердцем дитя Сына Неба.
На миг всё вокруг утогло в романтической дымке, и она оказалась за дворцовыми стенами. Жун Ти ощущал её радость, когда она смотрела на свой живот. Росший с каждым днем ребенок казался её единственной опорой в жизни.
Пиала с отваром, которую старый и безобразный император принес лично и велел выпить.
Император произнес: Разве Я мог позволить тебе, столь презренной особе, носить Мою плоть и кровь? Жун Ти видел, как она, сдерживая слёзы, выпила эту пиалу лекарства.
Всё в её покоях было разбито вдребезги. Ребенок погиб, её сердце тоже умерло. Она пыталась покончить с собой, но соглядатай императора каждый раз вовремя обнаруживал это, спасал её, а затем избивал едва ли не до смерти.
Император был уже слишком стар, поэтому в ночи, когда она должна была дежурить у его ложа, он приказывал нескольким крепким слугам истязать её, а сам тем временем сидел рядом, ел фрукты и молча наблюдал.
В тот день она перелезла через дворцовую стену, пытаясь сбежать. Её заметили ночные стражники, и император явился лично. Своим мечом, украшенным в рукояти пятицветными драгоценными камнями, он собственными руками перерезал сухожилия на её пятках. Похоже, ему было мало слушать её крики, и он приказал соскоблить кости. Скажи, зачем во дворце собрались все самые прославленные лекари Поднебесной? В тот момент они стали соучастниками, помогавшими императору скрывать правду.
Применив высочайшее мастерство, они сохранили её ноги. Ноги, которые лишь казались здоровыми, но на самом деле уже не могли ходить.
С тех пор она превратилась в безмолвное изваяние. Разгневанный император бросил, что у неё совсем нет сердца, словно у старого дерева бодхи в монастыре, и со временем перестал обращать на неё внимание.
http://bllate.org/book/32317/3943008
Готово:
