Хотя У Цзинь обладал весьма своеобразным характером, Инь Хуэймин, глядя на то, что тот вытворяет сейчас, молча отодвинулся подачу.
Позорище какое-то.
— Скрип.
— Скри-и-п… Скрип-скрип-скрип-скрип!
— Ты не умеешь играть на эрху, так может, перестанешь? — Инь Хуэймин повернулся к У Цзиню, который пытался постичь устройство этого двухструнного смычкового инструмента.
Эрху им подкинули другие члены команды — так, для видимости, вовсе не для того, чтобы У Цзинь вздумал устраивать уличные представления.
У Цзинь тоже уставился на Инь Хуэймина, продолжая крутить инструмент в руках, отчего непрекращающееся «скрип-скрип» резало слух:
— Я знаю эту штуку, только в моей памяти она выглядит немного иначе.
Вообще-то У Цзинь умел играть на цитре-цзицинь — его научил тот самый совершенствующийся, что за ним присматривал. Вот только внешний вид цитры изменился, особенно смычок.
Прошло столько времени, и вполне нормально, что вещи претерпевают изменения.
В любом случае делать было нечего, а У Цзиню совсем не улыбалось пялиться на Инь Хуэймина глаза в глаза, коротая время в ожидании какого-то сопляка.
В этот момент, дай У Цзиню хоть флакончик с туалетной водой, он бы с интересом принялся изучать состав на этикетке.
Инь Хуэймину оставалось лишь сидеть сиднем, слушая эти поистине душераздирающие завывания и подавляя в себе непреодолимое желание отметелить эту цзянши.
Когда от бесконечного скрипа у Инь Хуэймина уже почти онемели уши, мелодия, извлекаемая У Цзинем, внезапно сменила мотив.
У Инь Хуэймина дернулось веко.
Сменив лад, У Цзинь замер и с удивлением издал короткое «а?», будто наконец-то прочувствовал инструмент.
После этого звуки, извлекаемые У Цзинем, утратили хриплоту, напоминавшую резню цыпленка или распиливание досок, и та невыносимая глухота, от которой закладывало уши, тоже исчезла.
Струнные звуки, полившиеся из этой моринхур-подобной скрипки, были протяжными и скорбными, а мотив напоминал какую-то простенькую песню… пришедшую из глубины веков, отстоящих от нынешнего времени на тысячу с лишним лет.
Тембр эрху сам по себе несет в себе нотки суровой и безбрежной пустынной тоски, а песня, которую исполнял У Цзинь, была наполнена мотивом разлуки.
Мелодии тысячелетней давности разительно отличались от современных поп-трендов, но в них всегда оставалось что-то общее. К тому же из-за того, что подобные старинные напевы ныне были забыты, вещица, которую откопал У Цзинь, напротив, казалась диковинной.
Это мгновенно привлекло внимание множества прохожих.
Кое-кто даже обступил их плотным кольцом, застыв в восторженном оцепенении. Нашлись и особо сентиментальные — у них даже губы задрожали.
Инь Хуэймину было почти больно на это смотреть.
Техника игры у У Цзиня и правда оказалась на высоте, хотя, пожалуй, это было связано с его природой — например, с тем чертовски притягательным личиком, которым в обязательном порядке наделены злые духи, сбивающие людей с пути.
Этот парень вполне мог со временем овладеть десятком ремесел.
Однако одно дело — просто играть на эрху, и совсем другое, что эта тоскливая меланхолия порождалась тембром инструмента, а не исходила от самого У Цзиня.
Сам У Цзинь прожил жизнь в каком-то полузабытьи, пролежав в заточении целое тысячелетие, а после освобождения не стал устраивать кровавую бойню возмездия, вместо этого позволив обмануть себя зарплатой в двадцать тысяч в месяц и социальными гарантиями Управления по делам аномалий.
Эта цзянши даже не умела толком испытывать боль или ненависть, а музыка, которую он извлекал, была не более чем слепым подражанием по шаблону.
И надо же было такому случиться, что подавляющее большинство людей вокруг тоже ничего этого не видело. Инь Хуэймин даже заметил в толточке зевак сотрудника городской стражи.
Тот тоже проникся атмосферой: достав телефон, он, судя по всему, вел съемку и одновременно бормотал себе под нос:
— Тц-тц, клоуны во дворцах, а мастера — на паперти.
Инь Хуэймин:…Ему стало еще неловче.
Инь Хуэймин чувствовал, что не испытывал такого жуткого стыда уже несколько сотен лет.
Как раз в тот момент, когда зевак стало совсем много, какой-то мальчишка протиснулся сквозь толпу и шмыгнул в переулок рядом с ними.
На вид паршивцу было около десяти лет, на нем красовалась школьная форма, а на груди алел пионерский галстук.
Инь Хуэймин бросил взгляд на У Цзиня, но тот по-прежнему неторопливо водил смычком по струнам.
Народ вокруг толпился плотно, так что проследовать за мальчишкой они бы никак не смогли.
Крошечная, размером с большой палец человеческая фигурка — Бумажная кукла — выползла из многослойных одежд У Цзиня и, укрывшись за спинами самого У Цзиня и Инь Хуэймина, шмыгнула в тот самый переулок.
Это та самая бумажная игрушка У Цзиня?
Инь Хуэймин слышал от того, кто присматривал за У Цзинем, что он вечно мастерит всякую всячину почем зря, и до сих пор толком не было понятно, что из себя представляют эти бумажные поделки.
Погодите-ка, раз уж у У Цзиня есть эти бумажные куклы, так почему нельзя было с самого начала просто забросить парочку таких человечков в переулок?
Им вообще не было никакой нужды сидеть здесь и караулить.
Инь Хуэймин нахмурился и решительно поднялся на ноги.
— Эй.
У Цзинь торопливо вскочил вслед за ним, заодно с невероятной скоростью сгребания монет с земли — все до копейки, что набросали прохожие.
— Куда мы теперь? — не переставая балагурить, спросил У Цзинь.
Он зажал эрху подмышкой, а свободной рукой принялся пересчитывать деньги — набралось чуть больше двухсот юаней, и улыбка на лице У Цзиня тут же стала гораздо искреннее.
Инь Хуэймин посмотрел на него и понял, что У Цзинь действительно счастлив и даже не осознает, в чем тут подвох:
— У тебя же есть эта бумажная кукла.
— Есть, — кивнул У Цзинь. Он наделал их уйму еще до того, как был запечатан. Их можно было увеличивать и уменьшать как угодно, и они служили своего рода проводниками его сознания.
При необходимости эти маленькие бумажные человечки могли стать глазами и ушами У Цзиня, разделяя с ним все ощущения.
Он действительно не понимал, в чем проблема. Пристально глянув на У Цзиня, Инь Хуэймин сообразил, что эта цзянши, судя по всему, даже в мыслях не держала подобный вариант:
— Тебе не кажется, что если бы мы просто швырнули твоего бумажного человечка в переулок, нам не пришлось бы тут караулить?
— А ведь логично, — озадаченно протянул У Цзинь, впрочем, ничуть не расстроившись. — Но я же заработал больше двух сотен. Если я поиграю еще немного, смогу заработать еще больше?
С этими словами он даже вознамерился вернуться и продолжить.
Инь Хуэймин вовремя схватил его за руку:
— Только не надо.
У Цзинь обладал на редкость странной особенностью: казалось, при любых обстоятельствах он неизменно оказывается в центре всеобщего внимания. Инь Хуэймин опасался, что если этот тип продолжит пиликать, то снова прославится в интернете.
Как бродячий старый артист.
— Пойдем куплю тебе телефон, — попытался переключить его внимание Инь Хуэймин.
— О?! — У Цзинь тут же клюнул на приманку. — Телефон? А сколько он стоит?
— Сколько захочешь. За столько лет единственное, в чем Инь Хуэймин никогда не испытывал недостатка, — это деньги.
— Пошли, пошли! — У Цзинь тут же отбросил карьеру уличного музыканта на задний план.
Оба отыскали укромное местечко, чтобы избавиться от маскировки.
Разоблачались они прямо в припаркованном неподалеку автомобиле — одежда на У Цзине была его собственной, просто в нужный момент она изменила свой вид.
С Инь Хуэймином дело обстояло иначе: он переоделся ради маскировки.
Оба втиснулись на заднее сиденье. Стоило Инь Хуэймину снять верхнюю одежду, как У Цзинь подозрительно принюхался:
— От тебя чем-то пахнет.
Сидевший за рулем Чу Фань при этих словах слегка напрягся, а другой член команды на переднем пассажирском сиденье почувствовал, как по спине пробежали холодные мурашки.
Назло всем У Цзинь добавил сзади:
— Очень приятный запах.
И ведь сказал совершенно серьезно.
Чегось? Член команды моргнул пару раз, даже не смея оглянуться на выражение лица Инь Хуэймина.
— Тебе показалось, — бросил Инь Хуэймин, натягивая обратно свой неизменный деловой костюм и застегивая пуговицу под самый воротник.
— Теперь не пахнет, — с явным сожалением протянул У Цзинь. Нахмурившись и замолчав на мгновение, он вдруг озадачился новым вопросом: — А нефрит можно есть?
Тот запах и впрямь был чертовски манящим… пробуждающим аппетит.
— Зубы сломать не боишься? — Инь Хуэймин вздохнул с досадой и сменил тему: — Ты сейчас видишь этого мальчишку?
— Вижу, — кивнул У Цзинь. — Он что-то ищет в переулке, пока ничего не нашел.
Инь Хуэймин кивнул, бросил взгляд на лежавший рядом с У Цзинем эрху и спустя пару секунд внезапно спросил:
— Тот, кто за тобой присматривал, научил?
— Угу. — У Цзинь промычал в ответ и лишь потом сообразил, что Инь Хуэймин ведь тоже застал ту эпоху. Сопоставив это с выражением его лица, У Цзинь озарило: — Тоскуешь по дому?
…Инь Хуэймин лишился дара речи:
— С чего бы?
То тысячелетие вовсе не было эпохой его рождения — он был на целых две тысячи лет старше У Цзиня, с какой стати ему «тосковать по дому»?
Просто услышав вдруг до боли знакомый напев… он волей-неволей погрузился в легкую меланхолию.
— Значит, мы земляки? — У Цзинь решил, что во всем разобрался.
Инь Хуэймин понял, что У Цзинь пропустил его слова мимо ушей.
— Они все умерли, — У Цзинь подпер подбородок рукой. — Оставили тебя куковать вдову?
— Если не умеешь подбирать выражения, лучше молчи, — лицо Инь Хуэймина потемнело.
— О-о~ — У Цзинь почувствовал, что докопался до истины. — Так ты слышал ту мелодию, которую я играл?
— Слышал, — ответил Инь Хуэймин и хлопнул сидевшего впереди Чу Фаня по плечу, веля ехать в ближайший салон сотовой связи.
— А петь умеешь? — снова поинтересовался У Цзинь.
Инь Хуэймин замер, одарив У Цзиня странным взглядом.
И пока У Цзинь не успел начать погонять его своими расспросами, Инь Хуэймин опустил глаза:
— У меня нет слуха.
— О, — кивнул У Цзинь. — Ну так спой.
— С какой стати? — Инь Хуэймин не считал себя обязанным потакать детским капризам У Цзиня.
— Встретил земляка на чужбине, неужели не рад? — озадачился У Цзинь.
— Во-первых, это не чужбина. Во-вторых, называть это встречей земляков не совсем корректно, мы незнакомы, к тому же твое выползание из-под земли явно не входит в список наших ожиданий.
Инь Хуэймин не покупался на подобные детские манипуляции.
У Цзинь не стал настаивать дальше — подперев щеку рукой, он принялся сам себе тихонько напевать.
Даже когда они приехали на место и вышли из машины, У Цзинь продолжал бормотать себе под нос.
Покупая телефон, У Цзинь выбрал самую дорогую модель, не переставая мурлыкать мотивчик под нос.
— Ты можешь заткнуться хоть ненадолго? — Инь Хуэймин уже начинал звереть: У Цзинь затянул одну и ту же мелодию на бесконечный повтор.
У Цзинь даже не удостоил его словесным ответом, лишь покачал головой, продолжая напевать ту же песню.
Стыдно ли ему? Во всяком случае, У Цзинь не испытывал ни малейших угрызений совести.
Наконец заполучив новый гаджет, У Цзинь уселся в машину и принялся крутить его и так, и эдак, но петь не бросил.
Наконец, когда Чу Фань снова тронул машину с места, в салоне раздался второй голос.
Это был голос Инь Хуэймина… и он действительно не соврал: слуха у него не было от слова совсем, фальшивил он просто страшно — из десяти нот в лад попадали от силы две.
Чу Фань едва удержался, чтобы не выписать на дороге зигзаг.
Инь Хуэймин и сам все понял.
Только что он вовсе не собирался петь — просто У Цзинь слишком долго гонял песню по кругу, и Инь Хуэймин, потеряв бдительность, невольно подхватил мотив.
— О-о~ — улыбнулся У Цзинь. — А говорил, не умеешь.
В какой-то момент Инь Хуэймину действительно захотелось свернуть У Цзиню шею.
— Да нормально же звучит, — продолжал хорохориться У Цзинь.
Нормально? У Чу Фаня, ведшего машину, голова шла кругом от вопросов: неужели это можно назвать нормальным? Если да, то на свете вообще не осталось людей, фальшивящих по-настоящему.
Опомнившись, Инь Хуэймин задал вопрос:
— А по-твоему, в этом мире вообще существуют красивые песни?
— Красивые? А как это — красивые? — У Цзинь по-прежнему ничего не понимал.
— А каких людей ты считаешь красивыми? — не унимался Инь Хуэймин.
— Все люди на одно лицо, — подумав с полминуты, изрек У Цзинь. — Если у кого-то вдруг вырастет три глаза, вот это, пожалуй, будет по-настоящему уникально и красиво.
Инь Хуэймин всё понял.
У Цзинь не умел отличать красивое от безобразного, как не мог различить прекрасное и уродливое.
Если он попадал в ноты, так исключительно копируя чужой образец.
Точно так же, как запечатанный до того У Цзинь мог что-то есть, но был не в силах распознать горечь, остроту, кислинку или сладость.
Инь Хуэймин посмотрел на У Цзиня, и его взгляд заметно потеплел.
— Чего? — У Цзиню стало неуютно от такого пристального внимания.
— Ничего.
Просто Инь Хуэймину вдруг показалось, что У Цзинь стал гораздо симпатичнее.
Эта цзянши была единственным существом на всем белом свете, которое, услышав его пение, могло спокойно заявить: «Нормально же звучит».
http://bllate.org/book/32189/3928813
Готово:
