На каменном столе уже была расставлена шахматная доска. На низком столике стояли две белоснежные фарфоровые пиалы, а из чайника поднимался густой аромат дождевого чая Лунцзин.
Су Ицянь делал ходы сосредоточенно и размеренно, каждый шаг был тщательно обдуман, под стать его сдержанному и прямому характеру.
Гу Цзяньцин же вел себя иначе: его пальцы то и дело легко и непринужденно перебирали черные и белые камни, порой совершая совершенно неожиданные, извилистые маневры.
Черные и белые камни переплетались, постепенно заполняя доску наполовину. В тесном пространстве разворачивалась безмолвная битва.
Не прошло и получаса, как Гу Цзяньцин разжал пальцы, и последний камень с глухим стуком вернулся в коробочку.
Он поднял глаза и легко улыбнулся:
— Учитель, признаю свое поражение.
— Ох уж этот Хуайчжоу, — Су Ицянь покачал головой и горько усмехнулся, бросил камень обратно в коробочку, взял пиалу и сделал небольшой глоток. — Ты ведь даже на миг не хочешь уступить своему наставнику.
— Ученик считает, что лишь отдавая все силы, можно не опозорить ваши наставления.
И правда, лесть никогда не бывает лишней.
Су Ицянь отставил пиалу, в его взгляде уже отчетливо читалась улыбка, и он посмотрел на собеседника:
— Говори, о чем ты хочешь попросить меня?
Гу Цзяньцин поднялся, почтительно поклонился и произнес каждое слово четко и твердо:
— Ученик хотел бы попросить учителя… взять Второго принца в ученики.
На аудиенции у Тайфу
— Второго принца? — переспросил Су Ицянь. — Того самого, что на днях в поместье избил императорскую кормилицу до крови и едва не довел ее до обморока?
Сердце Гу Цзяньцин слегка ёкнуло, но на лице не дрогнул ни один мускул:
— Разве учитель тоже слышал об этом? Но на то были причины, и вины его в этом нет.
— В императорском дворе разве бывают стены без щелей? — тон Су Ицяня стал тяжелее. — К тому же подвиги этого высочества теперь у всех на слуху, только и говорят, что он буйный, несдержанный и напрочь лишен императорского достоинства.
Он замолчал, и его взгляд упал на лицо Гу Цзяньцина:
— Хуайчжоу, ты пришел сегодня сюда потому, что тебе показалось в моем поместье слишком тихо, и ты решил подбросить мне немного веселья?
Гу Цзяньцин знал нрав своего наставника: тот больше всего ненавидел тех, кто не соблюдал правила, был легкомыслен и несдержан. Но раз уж он заговорил об этом, отступать было некуда.
— Учитель проницателен, — Гу Цзяньцин опустился еще ниже, а голос его звучал искренне. — В Кеци действительно есть доля озорства, но природа его чиста, он вовсе не злодей. Сегодняшнее происшествие случилось потому, что та старая служанка решила прикрыться своим опытом и первая затеяла словесную перепалку, а Кеци всего лишь ребенок, не умеющий сдерживать гнев, вот и ответил ей. Все, что учитель слышал и видел, — не более чем пустые преувеличения.
— Детский нрав? — Су Ицянь легко усмехнулся, рассеянно поглаживая пальцем гладкий камень. — Ему ведь уже исполнилось десять лет. Наследный принц в его возрасте уже мог от лица императора совершать жертвоприношения в родовом храме, да и доклады придворным чиновникам составлял весьма искусно. А он хорош — до сих пор подражает малолетним детям: кусается, жалуется, цепляется... кхм...
Он осекся, видимо посчитав, что фраза цепляется тебе за спину не подобает статусу Тайфу, и поспешно добавил:
— На что это похоже?
— Именно поэтому ему еще больше нужен строгий наставник, — воспользовался моментом Гу Цзяньцин, говоря с абсолютной искренностью. — Родная мать Кеци, наложница Лань, сослана в холодный дворец, он остался во дворец один одинешенек, без какой-либо поддержки, из-за чего его характер неизбежно... немного искривился, но все же дурным он не вырос. Он умом от природы наделен, просто некому его направить. Ученик долго размышлял: во всей столице лишь учитель способен исправить его поступки и просветить его разум. Учитель всегда славился тем, что обучал всех без разбора, так неужели даже Третьего принца, столь... не особо одаренного человека, вы согласились принять в ученики?
При упоминании Третьего принца Янь Яня брови Су Ицяня вновь нахмурились, а в памяти невольно всплыл образ той колышущейся «дрожащей мясной тефтели».
Он снова взял пиалу и сделал глоток, чтобы заглушить подступившую досаду.
Хотя Третий принц был туповат и любил побездельничать, к счастью, он отличался робостью и послушанием: пусть он и не хватывал звезд с неба в учебе, по крайней мере, не осмеливался бесчинствовать перед наставником.
Но этот Второй принц...
— Хуайчжоу, — Су Ицянь опустил пиалу, и его голос стал строгим. — Ты должен понимать: когда я принимаю учеников, на первом месте стоят нрав и характер, а природные способности — лишь второстепенное. Третий принц пусть и глуповат, но знает предел страха и уважения, соблюдает правила. А этот Второй принц...
Он покачал головой:
— Действует без оговорок, остер на язык, к тому же хитер и речист. Дело не в том, что я ищу отговорки, но с таким характером попытки обуздать его силой принесут лишь обратный результат и поставят нас в неловкое положение. Я уже в годах, ищу лишь покоя, и мне точно не перенести подобных потрясений.
Это был прямой отказ.
Гу Цзяньцин понимал опасения наставника, но все же не ожидал, что отказ окажется столь категоричным.
Он на мгновение замолчал: перед его внутренним взором промелькнуло то послушное и умильное выражение лица Янь Кеци, с которым тот ластился к коленям матери, а следом — его сияющие, словно у дикого зверька, глаза.
— Учитель, — Гу Цзяньцин внезапно поднял взгляд, и в его голосе прозвучала редкая для него мольба. — Ученик вовсе не просит учителя дать согласие сию же минуту. Не могли бы вы... просто позволить ему предстать перед вами?
— Мм?
— Всего одна встреча, — смягчил голос Гу Цзяньцин. — Быть может, увидев его своими глазами, учитель изменит свое мнение. Если и после этого наставник сочтет его безнадежным, ученик больше никогда не заикнется об этом.
Су Ицянь посмотрел на своего всегда невозмутимого, хладнокровного и решительного ученика и заметил в его глазах такую непривычную настойчивую мольбу, что в глубине души что-то дрогнуло.
Он хорошо знал Гу Цзяньцина: если бы тот не переживал по-настоящему, то никогда бы не стал унижаться и просить за кого-то вот так.
Только...
— Разве одна встреча способна что-то изменить? — голос Су Ицяня оставался беспристрастным.
Гу Цзяньцин ответил:
— Раз уж Второй принц теперь в поместье Гу, ученик должен позаботиться о его будущем. Если после встречи учитель все же сочтет это затею неуместной, ученик выбросит эту мысль из головы и станет искать для него другого достойного наставника.
Раз уж разговор зашел так далеко, дальнейший отказ с и со стороны Су Ицяня выглядел бы бессердечным.
Он долго раздумывал, скользнув взглядом по уже законченной шахматной партии, а затем перевел его на две застывшие во дворе османтусовы дерева.
Спустя долгое время он едва слышно вздохнул.
— Ладно, — произнес он, и по его тону было невозможно понять, рад он или разгневан. — Через три дня в Тайсюэ пройдет небольшое испытание, будут спрашивать главу О ритуалах из Книги ритуалов. Пусть придет. Специально знакомить нас не нужно, пусть просто сядет на последнее место среди учеников, а я посмотрю на него, и тогда решим.
Это означало, что шанс дан.
У Гу Цзяньцина отлегло от сердца: он понимал, что это максимальная уступка, на которую мог пойти учитель, и тут же отвесил поклон:
— От лица Кеци ученик благодарит учителя.
— Не спеши благодарить, — Су Ицянь поднял руку, останавливая его. — Хуайчжоу, раз уж ты так старательно хлопочешь о нем, неужели только потому, что он ступил на порог поместья Гу и стал твоим номинальным... младшим братом?
Произнести вслух словосочетание «муж-наложник» он так и не смог, и фраза застряла на самом же сленге.
— Разумеется, — твердо ответил Гу Цзяньцин.
Су Ицянь не стал больше расспрашивать и медленно произнес:
— Через три дня, в Тайсюэ. Ровно в третью стражу утра, не сметь опаздывать. И передай ему: пусть сидит смирно и не устраивает беспорядков.
— Слушаюсь, ученик понял, — ответил Гу Цзяньцин. Понимая, что цель поездки достигнута и докучать наставнику больше не стоит, он перекинулся с ним еще пара дежурными фразами и поднялся, чтобы проститься.
Повозка неспешно катила по оживленным улицам столицы.
Внутри экипажа Гу Цзяньцин сидел с закрытыми глазами, постукивая пальцами по колену в такт стуку колес, пока доносившиеся снаружи крики разносчиков внезапно не прорезал особенно звонкий и сладкий призыв:
— Лепешки с османтусом! Горячие лепешки с османтусом! Мягкие и сладкие!
— Сахарные леденцы на палочке! Золотая обезьяна встречает Новый год, дракон дарует благополучие — какую фигурку выберете, такую и сотворю!
— Засахаренные фрукты, леденцы на палочке! Красные ягодки сияют на солнце, куснешь — кисло-сладко, хрусть-хрусть!
Тонкие пальцы Гу Цзяньцина приподняли занавеску, и в салон ворвался сладкий, обжигающий аромат.
— Останови.
— Слушаюсь, молодой господин. — Слуга Му Хань натянул поводья и, увидев, как Гу Цзяньцин ловко спрыгнул на землю и устремился к прилавку со сладостями, спросил: — Молодой господин, неужели вы хотите купить гостинцы для маленького господина?
— Меньше болтай.
Он направился прямо к торговцу.
Продавец с улыбкой встретил гостя, и мгновение спустя в руках у Гу Цзяньцина оказались завернутые в плотную желтую бумага обжигающе горячие лепешки с османтусом и золотистый сахарный леденец в виде царя обезьян.
С этими двумя приторно-сладкими вещами в руках он тут же направился в пропахшую тушью лавку Вэньхуачжай по другую сторону улицы.
— Уважаемый гость, извольте посмотреть, выбирайте на свой вкус, — заискивающе потирая руки, с сияющей улыбкой подбежал лавочник.
— Нужна сосновая тушь, нефритовая бумага сюань, хучжоуские кисти. И еще один синий матерчатый ранец, покрепче, как раз на десятилетнего ребенка, — ровным тоном произнес Гу Цзяньцин.
— Сию минуту! Все в лучшем виде упакую, — проворно перебирая товар, затараторил лавочник. — Благодарю за покупку, с вас всего десять лянов серебра.
— Десять лянов?! — глаза Му Ханя мгновенно округлились.
Его собственный месячный оклад на службе в поместье вана составлял ровно десять лянов, в то время как обычные служанки и слуги получали не больше двух-трех.
Он перевел взгляд с Гу Цзяньцина на самые обыкновенные вещи на прилавке: тушь черная, бумага белая, кисти из бамбука, ранец из ткани. Сколько ни гляди, ничего особенного в них не было.
— Вы, молодой господин, видать, не в курсе, — лавочник вовсе не рассердился, а продолжал улыбаться, вложив в голос нотку гордости. — Наша лавка — старинное заведение, передающееся из поколения в поколение, ей уже пятьдесят лет!
— Другое стерпит, но четыре драгоценности ученого мужа абы какими быть не могут. Эта сосновая тушь — высший сорт из Хуэйчжоу от старого мастера Ху Кайвэня, густо-черная, блестящая, на бумаге не расплывается; нефритовая бумага привезена из Цзинсяня, плотная и гладкая, чернила впитывает идеально; а кисти — заказные работы старой мастерской Чжоу из Хучжоу, волчий ворс упруг, а козий мягок. Какая цена — такое и качество, никого не обманываем, хоть стар, хоть млад.
Гу Цзяньцин уже взял в руки брусок сосновой туши, подушечками пальцев легко поглаживая ее холодную гладкую поверхность, а затем поднес к свету, изучая текстуру бумаги.
— Вещь хорошая, — он отложил брусок и слегка кивнул Му Ханю. — Плати.
Уши Му Ханя слегка покраснели: его недавнее изумление выдало его неопытность, и теперь он не смел произнести ни слова. Торопливо достав из-за пазухи серебряный слиток, он бережно положил его на прилавок:
— Хозяин, извольте взвесить.
— Ровно тютелька в тютельку! — расторопно спрятав деньги, лавочник аккуратно завернул четыре драгоценности ученого мужа вместе с синим ранцем, взял сверток обеими руками и провожал обоих покупателей до самого порога, кланяясь на ходу: — Доброго пути вашим светлостям, заглядывайте почаще!
Гу Цзяньцин лично забрал сверток и растворился в толпе на улице.
Му Хань поспешил следом, все еще мысленно подсчитывая те десять лянов, и, не удержавшись, бросил прощальный взгляд на скромную вывеску, тяжело вздохнул и проглотил все свои вопросы.
Занавеска повозки опустилась, отрезая уличный шум.
Внутри кареты запах свежей туши, приторная сладость выпечки и карамельный аромат леденцов безмолвно сплелись воедино.
Гу Цзяньцин погрузился в раздумья.
Через три дня. Тайсюэ.
Если учесть нрав Янь Кеци, заставить его сидеть тихо и мирно посреди толпы благовоспитанных учеников, выслушивая сухие рассуждения о канонах...
Тайфу, конечно, обладал глубокими познаниями, но был излишне суров и честен, а все его уроки сводились к жестким рамкам и правилам из книг. В свое время он сам, будучи ребенком бойким, немало ударов линейкой получил по ладоням от его руки.
http://bllate.org/book/32061/3914451
Готово:
