Происходящее в Ресторане «Сунхэ» быстро докатилось и до Ресторана «Цуйсянь». Цзюйжэнь Фань, отставной ученый чиновник, приглашенный туда хозяином заведения, услышав об этом, лишь презрительно усмехнулся.
— Наверняка это отец и сын из семьи Су занимаются дешевым хвастовством. Всего лишь сборище молодых сопливых студентов! Дай им в руки чистейшее золото, смогут ли они отличить его на вес и пробу?
Хозяин Цао из Ресторана «Цуйсянь» почтительно кивнул и отвел поклоном согнутую спину:
— Прошу вас, почтенный учитель, навести порядок и пресечь их дерзость.
Несколько учеников Цзюйжэня Фаня тоже заговорили наперебой:
— Вот учитель снизойдет до наставления, и рассеется туман перед этими невежественными гостями.
Хозяин Цао лично поднес Цзюйжэню Фаню чашку чаю.
Цзюйжэнь Фань сделал легкий глоток, после чего, поглаживая бороду, кивнул:
— Не то чтобы наставления... но заглянуть и засвидетельствовать самолично, пожалуй, стоит.
Конечно, на словах все звучало столь скромно, но каждый присутствующий прекрасно понимал истинный смысл. Иными словами, они шли «громить заведение».
Бей змею в семь дюймов. Желая нанести удар прямо в уязвимое место, Цзюйжэнь Фань нарочно выбрал время, когда в Ресторане «Сунхэ» было больше всего посетителей, и в сопровождении учеников направился туда.
— Ой! Цзюйжэнь Фань! И Цзюйжэнь Фань пожаловал в Ресторан «Сунхэ»?
— Разве он не вечно председательствует на литературных собраниях в Ресторане «Цуйсянь»?
— Тоже пришел из-за той каллиграфии.
Под всеобщими взглядами Цзюйжэнь Фань вошел в главный зал ресторана. Толпа расступилась, автоматически уступая ему дорогу. Он приблизился к тем самым «диковинным иероглифам». Гости, что еще мгновение назад оживленно спорили, разом умолкли. Высокопоставленные гости в отдельной кабинете на втором этаже изящными пальцами приподняли бамбуковую занавеску и заглянули вниз.
Цзюйжэнь Фань принялся рассматривать творение от начала до конца. На сердце у него уже заскреблось смутное беспокойство, но он лишь крепко сжал губы, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимость. Скосив глаза и перебирая бороду, он с презрением изрек:
— Если приглядеться, манера письма легкомысленна, структура хаотична, а написанные фразочки и вовсе полны безудержной бахвальства. Поразить воображение за счет диковинности — поистине бездумная и ветреная манда! И это они осмеливаются выставлять напоказ, вызывая лишь всеобщий смех?
— Хозяин Су, вы — человек торговый. Зачем же с таким зрением пытаться казаться утонченным знатоком искусства?
В зале Ресторана «Сунхэ» воцарилась такая тишина, что было слышно, как упадет игла.
Те, кто только что вел беседы, переглянулись. Даже если в их душах и таились сомнения, ученых степеней они не имели, а перед ними стоял сам цзюйжэнь. Раз он вынес такой вердикт, значит, всё так и есть.
— Господин цзюйжэнь! — Су Чжаоюань был молодым и горячим, кровь ударила ему в голову. Забыв о предостережениях отца, он громко возразил: — Вы говорите, что эта каллиграфия ветрена и легкомысленна, так напишите сами что-нибудь «благопристойное»! А, я понял, ваш почерк, может, и правилен, но от него веет мертвечиной и скукой, это же просто балаганные марионетки в руках ремесленника! Разве сравнить его с этой живой, текучей вязью, где горные хребты громоздятся тысячами рядов?..
— К тому же, такой старый книжный червь, как вы, боюсь, за всю жизнь не смог бы написать столь грандиозные и мощные строки, как «ветер гонит тысячу ли».
Атмосфера в Ресторане «Сунхэ» мгновенно заледенела.
Цзюйжэнь Фань затрясся от гнева. Ожесточившись от стыда, он взревел:
— Наглый сопляк, как ты смеешь! Да что ты понимаешь?! Подобный вздор — не что иное, как оскорбление мудрецов древности! Старик сейчас же разорвет это полотно, чтобы оно не оскорбляло глаз честных людей!
Старый конь борозды не портит: Цзюйжэнь Фань подал знак ученикам, а сам ринулся вперед, намереваясь собственноручно разорвать свиток. В зале поднялся невероятный галдеж.
— Ты с ума сошел, не смей рвать! — завопил Су Чжаоюань.
Ученики мигом выстроились живой стеной, оттесняя остальных. Цзюйжэнь Фань сорвал свиток со стены, а уголки его губ победно изогнулись.
Стоило уничтожить улики, и дело было бы сделано.
Но в этот самый момент раздался голос пожилого сановника из толпы:
— Постойте, позвольте старику взглянуть.
Цзюйжэнь Фань оглянулся и едва не лишился чувств от ужаса: свиток зажат в руке — ни разорвать, ни спрятать.
Этот старый господин Ван был столичным чиновником в отставке, вернувшимся в родные края; некогда он занимал пост заместителя министра. Хотя он и отошел от дел, сбрасывать его со счетов было нельзя.
Как он мог столкнуться с ним здесь?!
Кто-то в толпе узнал его и испуганно вскричал:
— Это старый господин Ван!
Толпа вновь сама собой расступилась, образуя проход. Увидев это, ученики Цзюйжэня Фаня испуганно бросились врассыпную, словно птицы. Старый господин Ван подошел ближе и принял свиток из рук остолбеневшего Цзюйжэня Фаня.
Внимательно вглядевшись, старый господин Ван произнес:
— В руке писца скрыта мощь тысяч цзюней, а в груди таится тоска сквозь века. Каждое слово — жемчужина. Глядя на стремительный росчерк кисти, чувствуешь себя так, будто быстрый меч рассекает облака: ни малейшей заминки, а в плавных изгибах и поворотах чудится мимолетная дымка облаков, ускользающая от бренного мира... Обычному книжнику такое вовсе не под силу...
— Дней минувших вернуть нельзя... Желаю взмыть в синеву и сорвать луну... С таким простором в душе, с таким величием, да еще и с этой каллиграфией... Вот оно что, да, именно так! Несомненно, это творение рождено на краю гибели! Это безмятежная песнь просветления перед лицом жизни и смерти! Он уже отрешился от мирской суеты, оставив за гранью и жизнь, и смерть.
Кто же автор этого послания?
Все перевели взгляды на хозяина Ресторана «Сунхэ» Су Вэньцзиня, включая его родного сына Су Чжаоюаня.
Су Вэньцзинь на мгновение замер, а затем опомнился:
— Ваши слова сущая правда, господин... Боюсь... это предсмертное творение.
Весь зал содрогнулся от изумления.
— Предсмертное творение?!
Су Вэньцзинь тяжело вздохнул:
— Автор неизлечимо болен, боюсь, жить ему осталось недолго. Я дал ему слово не раскрывать, откуда взялось это письмо. Когда придет день и его душа покинет тело... лишь тогда я назову его имя почтенному господину.
— Неужели всё обстоит так? — старый господин Ван с горестным вздохом заломил руки. — Небеса завидуют талантам! Как же завидуют небеса! Сумей этот юноша преодолеть напасть, непременно стал бы столпом государства... Эх... Ну что ж. Хозяин Су, если в будущем появятся какие-либо вести о нем, непременно известите старика.
Оценка старого господина Ван поставила окончательную точку в споре об этой каллиграфии.
Стоило прозвучать вести о предсмертном творении гения, чье мастерство потрясло мир, как окружающие принялись оживленно шушукаться. Что же до свиты Цзюйжэня Фаня, те уже давно скрылись, прикрывая лица от стыда.
*
— До смерти... Неужели он и вправду при смерти?!
Су Чжаоюань был сам не свой. Хотя он никогда не видел этого человека вживую, он уже стал его преданным фанатиком и был готов хоть сейчас отыскать своего господина, чтобы прислуживать ему и возжигать благовония.
— Отец, так назови же мне имя Се Чанфэна!
Се Чанфэном того «умирающего гения» прозвали в народе: он сам называл себя Сяо Се, а в строках звучал ветер на тысячу ли, оттого его и нарекли Се Чанфэном.
Су Вэньцзинь молчал, сжав губы. Получив столь чудесный дар, он держал свое слово. Дела Ресторана «Сунхэ» пошли в гору, и он вспомнил слова Чэнь Чжуна о покупке дома — тот говорил, что после всех дел установит поминальную табличку прямо в лавке, чтобы утром и вечером возжигать благовония.
В мыслях у него созрел план: когда тот человек уйдет из жизни, он тоже установит его табличку, отправляя дважды в день подношения из фруктов и возжигая благовония, дабы завершить эту кармическую связь.
Не добившись от отца ответа, погрустневший Су Чжаоюань понуро побрел на второй этаж. На противоположной стороне улицы тоже возвышалось здание. Несколько девушек и юношей в шпильках высунулись из окон, озираясь по сторонам. Услышав чей-то удивленный возглас, Су Чжаоюань посмотрел туда: оказалось, у какой-то знатной дамы шелковый платок соскользл с руки и зацепился за ветку.
Из праздного любопытства Су Чжаоюань тоже облокотился на подоконник, глядя вниз. Вдалеке тянулись туманные ряды плакучих ив, а поблизости, ведя коня за уздечку, шагал юноша. На вид ему было около двадцати; он обладал нефритовым лицом, тонкими губами, благородной одухотворенной костью, а лоб его опоясывала золотая тесьма, в которую были вплетены развевающиеся ленты волос.
Он был облачен в узкастый воинский наряд цвета инея, на поясе висел меч в темно-синих ножнах с узором из облаков. Белый конь в серебряном седле казался только что выпавшим снегом. Полы одежды рассекали ветер, сияя под лучами палящего солнца.
Юноша поднял взгляд, и его глаза скользнули по изящной, словно дикая орхидея, ветке, где зацепился уголок платка. Не успели зеваки толком опомниться, как он легко коснулся стремян и, словно белый журавль, взметнулся прямо в седло. Протянув руку, он снял платок — тот остался совершенно чистым, сохранив легкий аромат на запястье.
Под всеобщие восторженные возгласы юноша вновь плавно опустился на землю, аккуратно словил платок квадратиком и протянул его подоспевшей служанке.
Ветер с ив донес слова благодарности. Лишь слегка кивнув, юноша направил белого коня по мощеной булыжником дороге; цоканье копыт звучало чисто, словно стук нефритовых пластин.
Ивы покачивались под ветром, и кто-то окликнул его:
— Цзян Ли! В Ресторане «Сунхэ» интересное зрелище: предсмертные строки гения, потрясшего мир!
— Не пойду. Какое мне до этого дело?
Боевая школа клана Цзян из клана Цзян была влиятельным и богатым родом в уезде. В их руках находились боевая школа, охранное агентство, транспортная компания и многое другое; они обладали немалым состоянием и водили дружбу со множеством стражников — точнее говоря, немало стражников вышло именно из Боевая школа клана Цзян. Местные хулиганы не смели связываться с кланом Цзян, и даже уездный начальник выказывал им уважение.
Усадьба же клана Цзян представляла собой просторный двухдворный особняк, каких поискать в уездном городе. Стоило переступить порог, как открывался широкий плац для боевых искусств со множеством стоек для оружия — здесь было всё необходимое для владения восемнадцатью видами воинских искусств. Целыми днями ученики упражнялись в боевых навыках, оглашая округу звонкими криками.
Шум этот стихал лишь с наступлением сумерек.
Цзян Юань оторвался от заваленной пяльцами комнаты для девиц и бросил взгляд в окно. Не услышав звука конских копыт, он обошел цитру и гуцинь и вышел под навес галереи высмотреть брата.
Заходящее солнце окрасило красную родинку между его бровей в еще более глубокий оттенок.
— Матушка, брат Ли еще не вернулся?
Услышав это, мадам Чжан, перебиравшая костяшки счетов, нахмурилась и тихо отчитала:
— И чего ты за ним следишь? Лучше займись как следует вышивкой да музыкой.
Мадам Чжан была второй женой Цзян Чжэнгана. От первой жены у него осталось двое детей: старший сын Цзян Ли и сын Цзян Вэньсюань. После того как мадам Чжан вошла в дом, она родила еще сына и юношу — Цзян Чжаолуна и Цзян Юаня.
Мадам Чжан обладала ивовыми бровями и миндалевидными глазами, издавна славясь своей добродетелью. В роли мачехи она вела себя безупречно: все вокруг говорили, что она мягка, добросердечна и прекрасно управляется с домом.
Вот только происхождение ее было не слишком знатным — из разорившейся мелкой купеческой семьи. Выйти замуж за Цзян Чжэнгана в качестве второй жены было для нее лучшим исходом из всех возможных. Теперь же, возлагая надежды на двоих детей, она стремилась подняться еще выше.
— Твой возраст подходит, матушка постарается почаще возить тебя по храмам, водить на цветочтные фестивали и чайные собрания, а если будут поэтические или литературные кружки... — мадам Чжан на мгновение замолчала. — Не смотри, что наш дом держит в уезде марку и простые люди не смеют с нами связываться, на самом деле все эти порядочные людишки смотрят на нас свысока. За глаза они бранят нас грубыми вояками, а в глазах книгочеев мы и вовсе презренная голытьба...
— Твоему младшему брату еще сдавать экзамены на ученые степени, а ты... выбрось всякую дурь из головы! Твоя задача — найти способ выйти замуж за чистокровного аристократа, стать господином в высоком доме — вот что по-настоящему важно!
Пока мадам Чжан наставляла ребенка, со стороны главных ворот донесся шум. Мать с сыном поспешили туда, и Цзян Юань издалека увидел, как слуги распахивают створки ворот и двадцатилетний брат Цзян Ли верхом на коне въезжает на плац.
Сделав верхом три круга по плацу, он наконец спешился и снял меч, но хлыст в его руке не выпускал ни днем, ни ночью.
Мадам Чжан с улыбкой шагнула навстречу:
— Ли-эр, наконец-то ты вернулся. Сегодня заходил даос Чжан, нагадал несколько благоприятных дат. Взгляни-ка, среди этих знаки зодиака прекрасно подходят друг другу. Какую именно дату назначить, решай сам.
Цзян Юань посмотрел на Цзян Ли и заметил, что тот после услышанного даже не изменился в лице — ведь речь шла о его собственном браке.
Спустя какое-то время Цзян Ли припомнил, что он вроде бы, кажется, действительно приглядел какого-то хрупкого книжника, выдав тому сто лянов серебра, чтобы тот вошел в их семью зятем.
Он действовал стремительно, словно порыв ветра: сделал дело — и тут же забыл.
Дядя недавно подарил ему великолепного белого коня, и он целыми днями разъезжал по городу на зависть всем, наслаждаясь жизнью.
— Тогда выбирай эту дату. Э-э... как его звали-то?
http://bllate.org/book/31967/3903561
Готово:
