В гостинице умер человек, и хозяин гостиницы горланил, что это дурной знак. Он забрызгал всю комнату водой с полынью, но Ли Мусин просто заткнул ему рот серебром, а затем велел людям подготовить тело Лань Цю к отправке в морг. По плану они собирались дождаться покупки гроба и найти место, где Лань Цю сможет обрести покой в земле, однако Шан Сян помешал этому.
— В холодной и темной подземной могиле слишком неуютно, а Лань Цю любил солнце и свет.
Ли Мусин ошеломленно посмотрел на Шан Сяна и произнес:
— Человек после смерти должен предать тело земле, чтобы его душа успокоилась, а ты... тебе не стоит так сильно убиваться.
Шан Сян равнодушно бросил на него взгляд и ответил:
— Я не убиваюсь. Когда насмотришься на подобное, горевать уже не о чем.
С этими словами он неожиданно отвеክся и отвесил Ли Мусину поклон:
— Господин Ли, если бы не ваша доброта и помощь, Шан Сян не смог бы увидеться с Лань Цю в последний раз. Эту милость и этот долг Шан Сян запечатлел в своем сердце. Даже если я не в силах отплатить вам, я буду молиться за господина Ли перед Буддой.
Ли Мусин махнул рукой, пытаясь сказать что-нибудь учтивое, но слова никак не шли на ум. Шан Сян наконец-то заговорил с ним серьезно, но такой Шан Сян стал чужим. Хоть он и стоял прямо перед глазами, казалось, будто его отделяют тысячи ли. Неужели это и был тот Шан Сян, которого он хотел увидеть? Ли Мусин потерял дар речи.
Ему упорно казалось, что что-то идет не так.
В конце концов тело Лань Цю предали огню, а прах собрали в урну. Прижав ее к груди, Шан Сян все в той же нанятой Ли Мусином повозке отправился в храм Тяньнин, находившийся в черте города.
Ли Мусин не поехал с ними: его с Лань Цю не связывали ни кровные, ни дружеские узы, и то, что он дошел до этого предела, уже было проявлением предельной человечности и долга. По дороге Шан Сян не произнес ни слова, а Шан Хун то и дело украдкой поглядывал в окно. Когда они прибыли к воротам храма Тяньнин и выходили из повозки, Шан Сян взглянул на него и равнодушно бросил:
— Ты видел того хромого мужчину в лавке тофу, мимо которой мы только что проезжали?
Шан Хун вздрогнул. Припомнив увиденное, он действительно вспомнил хромого мужика, который, прихрамывая, суетился в лавке.
— Несколько лет назад один мальчик из цзяньфана сбежал из Наньгуаня. Этот мужчина по доброте душевной приютил его и спрятал у себя дома, надеясь переждать бурю и отправить беглеца за город. Но не прошло и суток, как кто-то донес на него Чжэн Хоутоу. Чжэн Хоутоу привел людей, забрал мальчика обратно и замучил до смерти, а тому мужчине переломали ноги.
— Зачем ты мне все это рассказываешь? — осторожно посмотрел на Шан Сяна Шан Хун. Неужели его мысли были раскрыты?
Шан Сян не ответил и продолжил:
— Доносчиком оказался уличный мошенник и бродяга. В Городе Шанхэ полно таких людей. Они целыми днями слоняются без дела по большим улицам и переулкам, перебиваясь случайной едой и выпивкой. Помимо этого, они знают всё обо всех: у кого в Городе Шанхэ родился ребенок, кто умер, кто ходил к родственникам, у кого пропала собака или курица. Стоит кому-то прийти разузнать новости, как они тут же бегут доносить, чтобы заработать пару мелких монет.
— Мальчики из цзяньфана могут сбежать из Наньгуаня, но им не выбраться из Города Шанхэ. Шан Хун, я не хочу, чтобы ты стал восемнадцатым.
Шан Хун умолк и лишь спустя долгое время вымолвил:
— Какой же бесстыдный негодяй... Но почему Чжэн Хоутоу смеет так просто избивать людей? В Наньгуане погибает столько мальчиков, неужели за это некому заступиться?
В глазах Шан Сяна промелькнула насмешка:
— Не стоит ставить себя слишком высоко — кому есть дело до жизни и смерти какого-то продажного мальчишки? К тому же у Чжэн Хоутоу есть связи и в преступном мире, и среди чиновников, кто посмеет пойти против него? Участь того хромого у всех на виду. В Городе Шанхэ лишь эти монахи... еще можно сказать, милосердны. Они говорят, что все живые существа равны...
Пока они беседовали, их заметил привратный монах храма Тяньнин. Он вышел им навстречу, сложил ладони и громко произнес: «Амитабха».
Буддийские храмы — странные места. Стоит перешагнуть главные ворота, как мирская суета остается за стеной. Звуки вечернего колокола призывают к покою, а аромат благовоний дарит умиротворение. Шан Сян был частым гостем: он дал монаху плату за благовония, взял три палочки и повел Шан Хун в тихий маленький буддийский зал.
Приоткрыв дверь, он впустил внутрь лучи яркого солнца, осветившего весь зал. Шан Хун поднял взгляд и в испуге попятился. Вдоль алтаря выстроился ряд урн с прахом.
— Это... они... неужели...
— Стоит лишь раз стать мальчиком для утех — и позор будет преследовать всю жизнь. Люди часто издеваются над нами, и в этом мире трудно выжить. Лишь в этом зале можно обрести покой: никто не обидит, никто не осмевит, никто не посмотрит косым взглядом. Это... прах тех погибших мальчиков, который мне удалось разыскать. Вот только я не знаю, придет ли кто-нибудь почтить их память после моей смерти, найдется ли для них уголок, где они смогут обрести покой!
С этими словами Шан Сян повернулся и посмотрел на Шан Хун, но тот опустил голову и о чем-то думал, не заметив этого взгляда. Тихо вздохнув, Шан Сян водрузил урну Лань Цю на место, зажег три благовонные палочки и молча поклонился.
***
В тот же вечер, вернувшись из храма Тяньнин в Наньгуань, Шан Сян был вызван Чжэн Хоутоу — его позвали во Врата Кошмаров, то самое место, которого так боялись все мальчики.
Чжэн Хоутоу протянул руку, и слуга подстригал ему ногти.
— Слыхал я... вчера кто-то заказал таблички сразу для тебя и для Шан Хуна?
— Да, — отозвался Шан Сян, опустив голову и изображая на лице печаль.
— Тот самый гость, что в прошлый раз прислал тебе вина?
— Да.
— Похоже, я недооценивал тебя. Все-таки ты воспитанник, к которому приложил руку я сам. Ох, Шан Сян, Шан Сян, даже в старости у тебя остался этот соблазнительный дар. Впрочем... у этого мальчишки Шан Хуна ни внешности, ни сообразительности. Ума не приложу, чему ты его научил, раз даже известный в городе торговец заказал его табличку?
Шан Сян поднял голову и произнес:
— Голова, вы шутите. Чему он может научиться с его характером? Разве что его медицинские навыки на что-то годятся. К тому же, разве от взгляда головы может укрыться хоть что-то, что происходит в Городе Шанхэ? Не знаю, помнит ли голова главную звезду нашего заведения шестилетней давности по имени Лань Цю? После того как его выкупили, жизнь у него была несладкая. Не знаю, чем он насолил своему хозяину, но его избили до неузнаваемости и выбросили на кладбище, где господин Ли по доброте душевной спас его. Перед смертью он очень хотел увидеть меня. Я пошел к нему и, увидев его жалкий вид, не смог стерпеть жалости. Помня о том, что Шан Хун искусен в медицине, я побеспокоил господина Ли, попросив позвать Шан Хуна, но, как ни прискорбно, Лань Цю спасти так и не удалось.
С этими словами он поднял рукав и потер глаза, выдавив пару слезинок.
— У таких, как мы, горькая судьба. Мы служим изо всех сил, так почему же никто не считает нас за людей...
— Хватит, чего ты ревешь? Я же говорил вам давным-давно: не думайте, что, вырвавшись наружу, начнете жить припеваючи. Разве не прекрасно спокойно сидеть в заведении? — Чжэн Хоутоу с раздражением нахмурился. Слова Шан Сяна полностью совпадали с полученными им сведениями, так что он успокоился. — Ты еще ничего, после той истории шестилетней давности стал послушным. А вот этот Шан Хун — от него, по моему разумению, покоя не жди. Раз уж ты его выучил, с тебя и спрос. По правилам нельзя отказывать гостям, желающим заказать табличку, но... если он посмеет сбежать по дороге, я спрошу с тебя по всей строгости.
— С чего бы ему бежать, я еще рассчитываю, что он будет заботиться о моей старости, — смиренно ответил Шан Сян. — Если больше дел нет, я пойду. Это место поистине пробирает до костей.
— Понимаешь, что такое страх, и то хорошо. Ступай.
Выйдя из Врат Кошмаров, Шан Сян протянул руку, которую всё это время прятал в рукаве — его ладонь была мокрой от холодного пота. Подозрительность Чжэн Хоутоу была немалой: узнай тот, что Шан Хун действительно замышляет побег, ему пришлось бы еще труднее.
Вернувшись в свою комнату, он лег на кровать и укрылся одеялом, чтобы согреть продрогшее тело. Закрыв глаза, он подумал: поспать бы немного, он так устал, так устал...
***
— Господин, господин, вернитесь на землю...
Цянь Цзили без устали махал руками перед Ли Мусином и громко повторял это раз пять-шесть, пока наконец не вывел того из задумчивости.
— Старик Цянь, что-то случилось?
Цянь Цзили так разозлился, что его усы задергались:
— Господин, я тут распинаюсь перед вами уже столько времени, а вы, судя по всему, не услышали ни слова!
— А? А... Прости, старик Цянь, повтори, пожалуйста, сначала.
Ли Мусин опешил, вспомнив, что незадолго до этого обсуждал с Цянь Цзили дела торгового дома. Но стоило им заговорить, как его мысли унеслись прочь — неизвестно почему в голове у него кружился тот день, когда Шан Сян кремировал Лань Цю.
Макияж был размыт слезами, и то лицо невероятно походило на то, каким он увидел его при первой встрече — уродливое и нелепое. Однако Ли Мусин не мог отвести глаз. Даже сквозь толстый слой пудры было видно, что под ней скрывается бесстрастная маска — совершенно спокойная. Настолько спокойная, словно умерший был совершенно чужим для него человеком. Если бы не прежние слезные мольбы Шан Сяна спасти Лань Цю, Ли Мусин ни за что бы не поверил, что эти двое были так близки. Более того, судя по долетевшим до него обрывкам фраз, Лань Цю погиб из-за самого Шан Сяна. И при этом Шан Сян не проронил ни слезинки! Это потрясло Ли Мусина: если бы боль не была столь глубокой, разве смог бы человек даже заплакать?
Одна эта мысль заставляла сердце Ли Мусина сжиматься от боли. Такой Шан Сян вызывал у него жалость — необъяснимую жалость, от которой становилось даже страшно. После того как прах Лань Цю был собран, Ли Мусин не посмел остаться дольше. Задержись он еще хоть немного, и неведомо какие чувства захлестнули бы его. Он лишь торопко сунул Шан Сяну в руку серебро и ушел.
Ли Мусин чувствовал, что этот его уход выглядел очередным бегством от Шан Сяна. И хотя это было не первое его бегство, оно оказалось самым тревожным. Последние два дня он ходил как на иголках. Вспоминая лицо Шан Сяна, он вдруг понял, что предпочел бы слышать его жеманные и игривые шутки, чем видеть таким спокойным. Словно перед ним лежала гладь озера, к центру которого медленно шел Шан Сян, а он мог лишь стоять на берегу и, протягивая руку, с ужасом осознавать, как они далеки друг от друга.
Ли Мусин и сам не понимал, зачем забивает себе голову подобным. Шан Сян больше не просил Дочь Нунюй, а он мог и вовсе больше с ним не видеться. Но почему стоило ему подумать об этом, как он терял покой? В его голове снова и снова всплывали все встречи с Шан Сяном и каждое сказанное ими слово. Прежняя неприязнь неизвестно куда исчезла, оставив лишь то заплывшее косметикой бесстрастное лицо, от созерцания которого снова начинало болеть сердце.
— Господин... господин... господин!
Цянь Цзили не успел произнести и двух фраз, как заметил, что Ли Мусин снова витает в облаках. Старик едва не лишился чувств от гнева и с грохотом хлопнул ладонью по столу, заставив Ли Мусина встрепенуться. С неловким видом взглянув на Цянь Цзили, тот промолвил:
— Старик Цянь, давай... давай сегодня закончим, а делами торгового дома займемся завтра.
— Господин, вы в последние дни сами не свой! То и дело уходите в себя, раньше за вами такого не водилось... — Цянь Цзили погладил бороду, его осенила догадка, и весь гнев разом улетучился. Он с ухмылкой произнес: — Понятно! Уж не племянница ли семейства Жуань не дала прямого согласия на сватовство, и вы теперь извелись от нетерпения?
— Сватовство? — Ли Мусин уже давным-давно выбросил это дело из головы. Напомненный Цянь Цзили, он вспомнил, что день, когда он спешил в главный филиал, как раз совпал с днем визита старика Цянь к свахе. Судя по словам управляющего, Цзуй Нян, судя по всему, ответила отказом, отчего Ли Мусин невольно почувствовал облегчение.
— Не переживайте, племянница семейства Жуань хоть и не дала согласия с ходу, но и наотрез не отказала. Хе-хе, по моему разумению, тут дело выгорит! Наверняка она просто стесняется, как подобает девушке. Подожду еще пару дней, схожу снова, и она наверняка согласится. А вам, господин, останется лишь ждать брачной ночи, — самодовольно похлопал себя по груди Цянь Цзили.
— Старик Цянь, давай оставим это. Цзуй Нян — натура гордая, я ей не пара.
Ли Мусин не планировал до конца жизни оставаться холостяком — из трех прегрешений против сыновней почтичности отсутствие потомства считалось худшим, так что жениться рано или поздно пришлось бы. Просто все эти годы он, во-первых, был поглощен делами, а во-вторых, никак не мог встретить ту, что пришлась бы по душе. Цзуй Нян была хороша собой, но ее нрав порой озадачивал.
— Кто сказал, что не пара? По мне так очень даже пара, очень даже! — снова взъерошил усы Цянь Цзили.
Ли Мусин покачал головой и, больше ничего не сказав, вышел на улицу. Время было еще раннее, и он неспешно пошел вдоль улицы, разглядывая окрестности. Заметив лавку тканей, он остановился, чтобы расспросить продавца и пощупать материал. Рынки Города Шанхэ славились необычайным оживлением: ряды мелких торговцев и лавочников тянулись сплошной полосой, а зазывные крики не смолкали ни на минуту.
Бесцельно пройдя пару кварталов, он вдруг заметил Вдову Жуань, которая о чем-то препиралась с каким-то мужчиной, хватая друг друга за рукава. И снова подобные сцены. Ли Мусин подошел ближе, собираясь заступиться за Вдову Жуань, но та, заметив его краем глаза, тут же изо всех сил наступила мужчине на ногу, бросилась вперед, обняла Ли Мусина за руку и свирепо зыркнула на незнакомца:
— Бесстыдный распутник! Смотри сюда, у меня уже есть мужчина! Если посмеешься еще раз приставать, я отправлюсь в управу и подам на тебя в суд!
Ли Мусин в тот момент просто остолбенел. Он как раз собирался попросить Вдову Жуань не нести чепухи, как тот мужчина побледнел и, бросив взгляд на Ли Мусина, произнес:
— Так это ты... Госпожа Жуань, уж если собрались лгать и обманывать людей, придумали бы что понадежнее. Почему в прошлый раз вы не говорили, что он ваш муж?
Встретившись с тем мужчиной лицом к лицу, Ли Мусин наконец узнал его. Это же тот самый тип, который несколько дней назад домогался Цзуй Нян, за что он сам же нанял людей и приказал оттащить его к властям! Лицо Ли Мусина тут же помрачнело.
— Ты что за отребье такое? Который раз пристаешь к порядочным женщинам — неужели тебе не совестно носить человеческий облик? А ну прочь отсюда, не то я снова отправлю тебя в уездную тюрьму, а тамошняя баланда — вещь не из приятных!
Мужчина постучал веером по ладони, с усмешкой глядя на Ли Мусина:
— Выглядишь неплохо, но, к сожалению, сразу видно — характер мягкотелый. Разве такой достоин госпожи Жуань? — С этими словами он снова перевел взгляд на Вдову Жуань и рассмеялся: — Госпожа Жуань, у вас и внешность, и нрав хороши, да к тому же вы мастерски варите вино. Разумеется, вам под стать только знаток вин вроде меня. Вы уж приглядитесь повнимательнее: второго такого мужа, как я, на белом свете днем с огнем не сыщешь.
— Тьфу! На всем белом свете поистине не сыщется второго такого бессовестного и назойливого наглеца, как ты! Мусин уже сделал мне предложение, и я согласилась. Восемнадцатого числа следующего месяца — самый благоприятный день. Посмеешь прийти на свадебный пир?
Если он посмеет явиться, она подольет этому хаму столько двадцатилетней Дочи Нунюй, что тот захлебнется насмерть.
Лицо мужчины снова позеленело. Он поочередно посмотрел на Ли Мусина и на Вдову Жуань, сложил и разложил веер, а затем фыркнул:
— Восемнадцатого числа следующего месяца? Если вы действительно поженитесь, этот господин до конца своих дней не притронется ни к единой капле вина! — Сказав это, он сделал пару шагов назад, но затем снова обернулся: — Госпожа Жуань, послушайте моего совета: действовать сгоряча — худшая ошибка. Вы уже оступились однажды, к чему повторять ее снова?
Лицо Вдовы Жуань побелело. История с ее замужеством назло кому-то в юности до сих пор оставалась занозой в ее сердце. Когда кто-то вытащил это наружу, она не смогла сдержать эмоций и отчаянно топнула ногой:
— Какое тебе дело до моей жизни?! Убирайся...
Мужчина бросил на нее долгий взгляд и на сей раз действительно зашагал прочь, больше не оборачиваясь.
— Цзуй Нян, ты... ты ведь пошутила так неудачно, да? — только теперь Ли Мусин смог вставить слово. Оглядев толпу зевак, с любопытством разглядывавших их, он почувствовал, как начинает болеть голова: не пройдет и полдня, как весь Город Шанхэ будет твердить, что он — мужчина Цзуй Нян, и восемнадцатого числа следующего месяца ей придется выйти за него, иначе несчастной женщине просто некуда будет деться от позора перед людьми.
Вдова Жуань к этому моменту тоже заметила взгляды окружающих и поняла, что пути назад теперь нет. С досадой топнув ленной ножкой, она выпалила:
— Что, жениться на мне тебе так противно? А раз противно, зачем ты посылал старика Цянь ко мне домой с предложением?!
В этот момент Ли Мусин не мог выдавить из себя ни звука. Схватившись за виски, он мечтал лишь отвесить себе хорошую пощечину. Действительно, какого черта он тогда помрачился рассудком и дал согласие на сватовство старика Цянь?
— Я тебе не нравлюсь? — заметив выражение лица Ли Мусина, Вдова Жуань из бледнолицей превратилась в темнолицую.
— Нет... то есть не то чтобы...
Ли Мусин покачал головой. Нравиться-то она ему нравилась, но это была вовсе не страсть мужчины к женщине. Однако не успел он договорить, как гневное лицо Вдовы Жуань сменилось застенчивой улыбкой. Опустив глаза, она тихо проговорила:
— Тогда не забудь про восемнадцатое число следующего месяца.
С этими словами она поспешно удалилась, и на сей раз в ее поведении действительно сквозило девичье смущение.
Ли Мусин так и не смог произнести слова отказа. Простояв в растерянности добрую половину дня, он круто повернулся и направился в цзяньфан. Самим богам было ведомо, почему сейчас ему захотелось только одного — поговорить с Шан Сяном.
В Наньгуане по-прежнему царила атмосфера разврата и танцев. Отмахнувшись от прислуживавшего на входе мальчишки, Ли Мусин по хорошо знакомой дороге направился во внутренний двор. Когда он отошел достаточно далеко, стоявший у ворот мальчик по имени Сяо Люэр загадочно дернул за рукав соседа:
— Видали? Этот господин — тот самый, который приносил вино старому Шан Сяну во внутреннем дворе.
Стоявший рядом мальчишка удивленно заголосил:
— Да ты врешь! Такой солидный господин разве мог позариться на этого урода?
— Точно! Сяо Люэр, если уж берешься вешать лапшу на уши, выбирай что-то правдоподобное, хватит выдумывать.
Сяо Люэр обиделся, что ему не верят, повысил голос и затараторил:
— Правда, правда! Я сам заносил это вино внутрь, но по дороге его перехватил Си-гэ. Он забрал один кувшин, заявив, что на кухне как раз закончилось питье, и отдал его господину Бай Нину для приема гостей. Ничего не поделаешь, мне пришлось поискать другой кувшин, слить туда полпорции остатков, разбавить водой и отнести старому Шан Сяну! А, кстати, те таблички, что заказывали на днях для старого Шан Сяна... небось, это тоже был он!
— Совсем уже небылицы пошли. По мне так старик сам заказывает свои таблички за серебро, лишь бы поднять себе цену!
— Точно-точно! После того как кто-то заказал его табличку, в последние пару дней к нему и впрямь заглядывали любопытные гости, желавшие выпить и поболтать. Наверное, он и впрямь язык подвесил, ублажая этих клиентов так, что вчера даже получил солидные чаевые. Только... хе-хе-хе... годы-то берут свое, и никто из гостей так и не остался у него на ночь. Поговаривают, как только эта шумиха уляжется, ему снова придется побираться да занимать деньги на выпивку.
— Сам ты врешь! Подумай сам, откуда у него деньги, чтобы нанимать людей ради заказа собственной таблички...
Мальчишки заспорили у входа, каждый считая свою догадку единственно верной и не желая уступать, пока их не прервало появление новых клиентов. Никто из них не обратил внимания на то, что их перепалку случайно услышал торговец, промышлявший продажей мужских снадобий. Этот торговец однажды видел Ли Мусина и знал, что тот — известный в Городе Шанхэ торговец. На следующий день, выпивая с приятелями, он брякнул об этом языком, и спустя несколько дней по Городу Шанхэ поползли грязные слухи, но это уже совсем другая история.
Ли Мусин, разумеется, и ведать не ведал, что заказ таблички для Шан Сяна вновь толкнет того на путь продажи улыбок. Добежав до внутреннего двора и обнаружив, что Шан Сяна нет в комнате, он немного помялся снаружи, собираясь уйти, но тут его взгляд упал на несколько кустов желтых хризантем у стены, уже тронутых увяданием. Образ Шан Сяна тут же промелькнул у него в голове, занесенная нога опустилась обратно на землю, и он прислонился спиной к косяку.
Прождав до самой глубокой ночи, Шан Сян наконец вернулся, за версту разя алкоголем. В наступившей темноте он даже не заметил сидевшего у двери человека и, попытавшись толкнуть створку, споткнулся о заснувшего прямо на пороге Ли Мусина, тут же рухнув тому на грудь. От этого толчка Ли Мусин с размаху ударился затылком о деревянную раму и сдавленно простонал. Проснувшись и разглядев в тусклом лунном свете, что в его объятиях лежит именно Шан Сян, он торопливо помог тому подняться, а затем принялся растирать ушибленный затылок, морщась от боли — удар вышел на славу, в голове слегка шумело.
— Ха... ха-ха-ха... ха-ха...
Шан Сян выпрямился, разглядел скривившегося Ли Мусина и громко расхохотался.
— Чего ты смеешься? — ошеломленно уставился на него Ли Мусин.
— Господин Ли... вы... ха-ха... какая у вас страсть — среди ночи... ха-ха-ха... сидеть здесь и прохлаждаться на ветерке...
Шан Сян продолжал заливаться смехом, его лисьи глаза сузились в тонкие щелочки, а от хохота согнулась спина.
После таких слов Ли Мусин и впрямь почувствовал озноб. Оглядев Шан Сяна и заметив, что тот одет лишь в тонкую нижнюю сорочку, а плечо наполовину обнажено, и от него разит вином вперемешку с ароматическими маслами — вылитый гуляка после бурной ночи, — он почувствовал, как в груди холодеет.
— Я пришел навестить тебя... испугался, что ты тоскуешь... Похоже, зря я беспокоился...
Шан Сян утих. В его глазах мелькнул огонек:
— Благодарю господина Ли за заботу, Шан Сян тронут. На улице холодно, прошу в дом, я налью вам чаю, чтобы согреться.
Он говорил серьезно, без жеманства и кривляний, так что Ли Мусин не мог отказать. Да у него и не было такого желания, просто такой Шан Сян непривычно чужим казался ему с каждой секундой всё сильнее.
Войдя в комнату, Шан Сян зажег лампу и плеснул Ли Мусину чаю. Вода, разумеется, оказалась холодной. Улыбнувшись, он произнес:
— Посидите немного, господин Ли, я принесу горячего.
Ли Мусин попытался остановить его, но не успел — Шан Сян уже вышел. Посидев в пустой комнате, он ощутил зябкий холод, едва ли уступавший уличному. Обведя взглядом убранство, он с удивлением заметил, что в комнате нет даже жаровни, неудивительно, что здесь так стыло. Жизнь Шан Сяна была не сахар... От этой мысли в груди вновь заворочалась жалость, и он пообещал себе непременно прислать сюда жаровню при первом же удобном случает.
Вскоре Шан Сян вернулся с чайником кипятку и услужливо наполнил чашку. Ли Мусин взял ее в руки, чтобы погреть ладони, но не удержался от вопроса:
— Почему ты сегодня стал таким... таким вежливым?
Никаких объятий, никаких двусмысленных шуток — словно перед ним стоял совсем другой человек.
Услышав это, Шан Сян вновь тихонько рассмеялся:
— Разве господин Ли не говорил, что ему не нравится, когда Шан Сян распускает руки? Эх, мужчины, до чего же вы все одинаковы...
Тон был легким и непринужденным, едва ли насмешливым, но лицо Ли Мусина мгновенно залило краской. Какого черта он вообще нес? Разве не такого поведения Шан Сяна он добивался все это время?
— Кстати говоря, Шан Сян должен искренне поблагодарить господина Ли, — вновь заговорил Шан Сян. — С того дня, как господин Ли заказал мою табличку, в последние дни к нам заглянули еще несколько гостей, пожелавших, чтобы Шан Сян составил им компанию за вином. Хи-хи, всё это благодаря удаче, которую принес господин Ли. Иначе сегодняшнего чайника кипятку мы бы точно не дождались...
На душе у Ли Мусина почему-то стало неприятно. Опустив голову, он отпил глоток чая и поморщился: чай оказался на удивление горьким, видимо, листья были низкого сорта, оттого и вкус отдавал неприятной требухой.
В комнате на мгновение воцарилась тишина. Заметив угрюмое выражение лица гостя, Шан Сян умолк и молча пригубил собственный чай.
Ли Мусин украдкой бросал на него взгляды, с трудом вынося эту давящую атмосферу. Желая хоть как-то нарушить молчание, он раскрыл рот и брякнул:
— Я... женюсь...
Слова сорвались с языка прежде, чем он успел подумать. Зачем он вообще сказал это Шан Сяну?
Шан Сян на мгновение замер, но тут же мягко улыбнулся:
— Поздравляю господина Ли. Интересно, чья же дочь оказалась такой счастливицы?
Ли Мусин бессознательно крутил в пальцах фарфоровую чашку, глядя в сторону:
— Хозяйка винокурни Синсы.
— Идеальная пара. Получив столь добродетельную помощницу, господин Ли впредь будет только приумножать богатства, и дела пойдут в гору.
Голос Шан Сяна звучал ровно, с приятными бархатными нотками, но Ли Мусин сейчас едва ли воспринимал его на слух — в груди поднималось глухое раздражение.
— Поздно уже, мне пора.
Он поставил чашку и поднялся.
— Доброй ночи господину Ли, Шан Сян не провожает.
Махнув рукой, Ли Мусин вышел из комнаты и зашагал обратно тем же путем через внутренний двор. В парадной части заведения меж тем кипела жизнь: с высоких помостов неслись звуки струн и бамбуковых флейт, а певица затягивала очередную песню:
— Словно тополиный пух душа моя... по воле ветров несусь... люблю лишь гуляк да ветреных парней... где сыскать мне искреннюю любовь...
Он остановился и немного послушал, но на сердце стало тоскливо. Зачем он пришёл в Наньгуань? Почему Шан Сян… больше не кажется тем самым Шан Сяном…
***
Шан Сян наблюдал, как Ли Мусин медленно выходит из комнаты. Он не шелохнулся, лишь вылил остывший чай из чашки, наполнил её вином и стал прихлёбывать, глядя в пространство. Только тогда в глубине его глаз промелькнуло лёгкое замешательство.
Зачем вообще пришёл Ли Мусин? Разговор о женитьбе с мужчиной, торгующим своим телом, — это даже унизительнее, чем получить пощечину на людях. И всё же ему пришлось улыбаться и произносить слова поздравлений, которые шли вразрез с тем, что было у него на душе. Любой нормальный мужчина стремится жениться и завести детей, но он — лишь продажный мужчина, давно переставший быть «нормальным». Ему даже мечтать о таком запрещено. Ли Мусин, делец до мозга костей, разве мог он понять чувства того, кто продаёт себя за деньги? Одно лишь небрежно брошенное слово стало невидимым ударом по лицу.
При этой мысли Шан Сян тихо вздохнул. Эти двое — словно небо и земля. На какое место ему поставить Ли Мусина? Постоянный гость? Но кто из них видел гостя, не ищущего плотских утех? Друг? Ему не подняться до такого уровня, да и отношение Ли Мусина столь странно, что, боится он, тот сменит гнев на милость быстрее, чем переворачивается страница книги.
Наверное, это была лишь сиюминутная прихоть, обычная мужская слабость. Скоро он женится на Чёрной вдове, известной всем и каждому, и вряд ли после этого у него останется желание захаживать в такие места развлечений. Шан Сян закусил губу. Ли Мусин — безумец, раз осмелился взять в жёны Чёрную вдову. Похоже, в ближайшее время город Шанхэ ожидает немало шума из-за этой свадьбы.
Этой ночью Шан Сян ворочался с боку на бок, не в силах уснуть. Утром он умылся и, взглянув в зеркало на тёмные круги под глазами, лишь горько усмехнулся. Проведя пальцем по уголкам глаз, он вдруг всё осознал. Почему он тогда осмелился так настойчиво дразнить Ли Мусина? Почему, увидев, как тот выходит от Шан Ци, специально перехватил его, чтобы дать совет? Почему сокрушался о том, что не встретил Ли Мусина шестью годами ранее? Почему мог игнорировать чужое презрение, но не выносил холодного взгляда Ли Мусина? Почему появились эти тёмные круги? Всё это говорило об одном.
— Ха-ха… ха… ха-ха-ха…
Глядя на своё отражение, Шан Сян рассмеялся в голос. Ирония судьбы: его сердце, закованное в броню и закалённое в горе, пало жертвой такого вот купца. Торговцы всегда ценят выгоду выше чувств, и даже если в душе Ли Мусина что-то и было, если бы ему пришлось выбирать между ним и Чёрной вдовой, исход был бы очевиден.
Поняв это, Шан Сян рассмеялся ещё громче. Когда он выдохся и устал, он взял кисть и начал выводить на лице слой за слоем. Тяжёлый грим, толстый слой пудры — они скрыли лицо, а вместе с ним и его истинные мысли. Раз уж суждено страдать, лучше уйти вовремя.
— Ты чего один смеёшься? — в дверях показался Шан Хун. Он услышал смех ещё издалека и долго топтался снаружи, не решаясь войти, пока не удостоверился, что в комнате кто-то есть.
Шан Сян как раз наносил пудру. Услышав вопрос, он обернулся и одарил вошедшего кокетливым взглядом:
— Ну как, я красив?
Шан Хун нахмурился и брезгливо бросил:
— Ты вообще мужчина? Мало того что мажешься этой дрянью, так ещё и… ещё… — он хотел сказать «любуешься собой», но, взглянув на лицо Шан Сяна, осёкся. Не потому, что лицо было некрасивым — Шан Сян мастерски накладывал грим, и выглядел он лет на двадцать семь-двадцать восемь. Просто морщинки у глаз всё равно проступали, и это «омоложение» выглядело как-то неестественно и неприятно.
— Конечно, я не мужчина. Как и ты, — Шан Сян помахал рукой перед лицом Шан Хуна. — Мы оба — мужчины на продажу.
Шан Хун в ярости сверкнул глазами, готовый взорваться, но Шан Сян лишь продолжил:
— Иди сюда, садись. Я научу тебя краситься. Ты лицом не вышел, но если правильно наложить грим, можно добавить семь баллов привлекательности — клиенты станут любить тебя больше. Взять хотя бы Шан Ци: он при людях такой нежный и изящный, а как смоет всё — самая обычная внешность.
— Я… я не торгую собой… зачем мне краситься… — вспылил Шан Хун, собираясь уйти, но вдруг вспомнил, зачем пришёл, и неохотно обернулся. — Слушай… та пудра, что ты давал мне в прошлый раз… можешь ещё отсыпать?
Шан Сян долго смотрел на него, а затем тихо рассмеялся:
— Наконец-то поумнел, не зря я старался. Только у меня сейчас нет запасов, приходи завтра.
Шан Хун, не сказав ни слова, развернулся и ушёл, словно не желая оставаться ни секунды дольше.
— Деньги за пудру я вычту из твоего заработка… — крикнул ему в спину Шан Сян.
Шан Хун стиснул зубы и, сделав вид, что не слышал, зашагал быстрее.
Шан Сян повернулся к зеркалу и подвёл губы ярко-красной помадой. Он снова тихо рассмеялся: эти губы, хоть и не были осквернены тысячами людей, уже давно казались ему грязными. Другие не брезговали, но он сам испытывал к себе отвращение.
***
В тот день никто не вызывал его на попойку — возможно, интерес клиентов к нему начал угасать. Шан Сян решил потратить время на приготовление пудры для Шан Хуна. Ингредиенты были готовы, не хватало лишь правильного аромата. За эти годы он всерьёз занялся изучением рецептов. Лишь недавно он заметил, что разные ароматы вызывают у клиентов разные эмоциональные реакции. Раньше он учился делать косметику лишь для того, чтобы иметь ремесло на случай, если удастся сбежать из этого ада и не умереть с голоду. Но шесть лет назад, когда его обманули с выкупом, а оставшиеся гроши отобрал Чжэн Хоутоу, он начал втайне продавать пудру на стороне. Тогда он понял, как был наивен: ни один торговец косметикой не хотел связываться с товаром, сделанным мужчиной из борделя. Никто не ставил его труд ни во что. С тех пор он окончательно оставил надежду выбраться. Что толку сбегать из этого притона, если он не умеет ни тяжести таскать, ни землю пахать? Неужели он так старался сбежать из Наньгуаня только для того, чтобы умереть от голода? Здесь, по крайней мере, можно выпить вина, а время от времени заглянуть в Храм Тяньнин к таким же несчастным, как он, и найти в этом утешение.
Смешивая пудру, он смотрел в окно на увядающие хризантемы и ощутил приступ меланхолии. Сердце сжалось от осознания того, что он действительно стареет. Как эти увядшие цветы, он скоро превратится в прах — вернётся в землю, откуда пришёл. Самое печальное, что в этом мире, скорее всего, даже не останется никого, кто бы о нём вспомнил.
Ли Мусин… Ли Мусин… Неужели ты всего лишь поддался минутной прихоти, или с этого дня ты вычеркнешь меня из памяти?
Когда солнце почти село и сумерки начали сгущаться, пудра была готова. В маленькой коробочке лежало всё его сердце. Он только успел отставить её в сторону, как увидел за окном знакомую фигуру.
Он снова пришёл.
Шан Сян удивился, но в глубине души вспыхнула радость. Впрочем, она тут же угасла: он знал, что нужно уходить, но на деле это было куда сложнее. Вздохнув, он снова взглянул на увядшие цветы и словно что-то понял — в глазах блеснул огонёк. Ещё есть время, цветы не облетели окончательно. По крайней мере, пока они не завяли, он может заставить этого человека запомнить себя, думать о себе. Он просил не многого, лишь этого.
Глядя на приближающегося Ли Мусина, он просиял искренней улыбкой. Он не требовал невозможного, он просто открыл своё сердце. Обменять сердце на сердце, пока не опали цветы — разве это слишком?
Ли Мусин замер. Издалека он увидел Шан Сяна, стоящего у окна, с опущенной головой, в тени распущенных волос. Было в его облике что-то неуловимое и манящее, нечто, чему Ли Мусин не мог найти названия. Он лишь почувствовал, что Шан Сян выглядит невероятно красиво. Подойдя ближе, он увидел, как тот поднял голову, и их взгляды встретились. Внезапная улыбка Шан Сяна ошеломила его, в голове будто что-то взорвалось, мысли разом исчезли.
Он забыл про густой грим, про толстый слой пудры — он видел только эту улыбку. Как делец, он привык видеть людей, чьи лица полны притворной доброты, а сердца — коварства. Дай-нян из Дома Дундань, Шан Ци из Наньгуаня — они все улыбались, но он всегда видел фальшь, поэтому никакая красота не могла его пленить. Раньше Шан Сян тоже улыбался — манерно, пошло, без единой крупицы искренности. Ли Мусин ненавидел его, и хотя эта ненависть постепенно таяла, неприятный осадок прочно засел в памяти.
Он не знал, почему пришёл снова. Просто не смог удержаться, захотелось поговорить. Пусть даже не получится связать и пары слов, пусть он снова разозлится, глядя на манерные ужимки — он всё равно пришёл. И сейчас, в одно мгновение, он разглядел в улыбке Шан Сяна искренность. Настоящая, чистая радость, светящаяся, как жемчужина.
Как красиво! Эта улыбка затмила всё вокруг, стёрла все прежние дурные впечатления.
Он смотрел, забыв обо всём, и чувствовал, как внутри разливается тёплый поток. Он прижал руку к груди. Что это за ощущение? Почему он чувствует, будто парит… будто земля уходит из-под ног?
Дверь открылась.
Шан Сян стоял на пороге, глядя на ошарашенного Ли Мусина, и кокетливо прищурился:
— Какой ветер занёс великого господина Ли? Храм мой озарился, просто озарился!
Ли Мусин пришёл в себя. Увидев прежнего Шан Сяна, он почему-то испытал облегчение. Вот он, знакомый ему Шан Сян — пошлый, но понятный.
— Входи скорее, на улице холодно, господин Ли, — Шан Сян протянул руку и втащил гостя в комнату. — Ой, у вас руки такие холодные! Давайте, я согрею. — Он попытался всем телом прильнуть к Ли Мусину.
На самом деле руки самого Шан Сяна были холодны как лёд. Ли Мусин вздрогнул, с силой оттолкнул его и помрачнел:
— Опять ты за своё… — Все прекрасные чувства мгновенно исчезли. Его снова обманули. Шан Сян остался Шан Сяном. И как его угораздило из-за такого пройдохи места себе не находить, да ещё и самому прибежать сюда?
При этой мысли он вытащил из-за пазухи маленькую грелку:
— Хотел принести её ещё утром, но опоздал, в лавке всё раскупили. Внутри уголь, она ещё горячая. Прижми к груди и согреешься. Я больше не приду, так что… береги себя.
Шан Сян сжал грелку, почувствовав приятное тепло, которое разлилось и по его душе. Купец, всё-таки купец — он не такой, как другие. Выбор оказался не напрасным. Улыбка на лице стала ещё шире. Он преградил Ли Мусину путь:
— Господин Ли, куда же вы так спешите? Вы принесли мне грелку и согрели моё сердце, позвольте же Шан Сяну как следует вас отблагодарить.
Он знал, что Ли Мусину не по душе такие вольности, но иначе тот не позволил бы себя даже коснуться. Этот человек слишком неловок, так что инициативу придётся взять на себя. В конце концов, он жаждал лишь этих коротких мгновений, пока не облетели цветы.
Ли Мусин не хотел оставаться и попытался уйти, оттолкнув Шан Сяна. Тот не отступал, завязалась возня, в ходе которой Шан Сян упал на пол. Грелка выкатилась в угол. Шан Сян ахнул и бросился её поднимать, но в спешке обжёгся — крышка от удара треснула, и раскалённые угли посыпались на руки. Ли Мусина охватил ужас, он схватил Шан Сяна за руку и рявкнул:
— Неужели нельзя быть аккуратнее?! — На ладони уже красовалось красное пятно, начинали вздуваться пузыри.
Увидев испуг на лице Ли Мусина, Шан Сян вдруг рассмеялся. Ли Мусин одарил его гневным взглядом:
— Ты с ума сошёл? Смеёшься ещё! — Он резко развернулся и вышел.
На этот раз Шан Сян не стал его задерживать. Дождавшись, когда Ли Мусин скроется, он осторожно поднял грелку, завернул треснувшую крышку в ткань и снова прижал к груди. Маленькая грелка дарила тепло.
Ли Мусин вернулся с лекарством от ожогов и увидел, что Шан Сян крепко обнимает грелку, глядя в окно на увядшие хризантемы с довольной, счастливой улыбкой. Гнев мгновенно улетучился, на душе стало легче.
Шан Сян всё тот же — обманщик, мастер выводить из себя, но его улыбка стала куда искреннее.
— Иди сюда, мазать буду.
Шан Сян обернулся и посмотрел на него. Его миндалевидные глаза, влажные и блестящие, слегка прищурились, добавляя облику соблазна. Ли Мусин задохнулся, поспешно опустил голову, вытащил из коробочки мазь и неуклюже схватил руку Шан Сяна.
Шан Сян не пищал от боли, лишь улыбался, глядя на Ли Мусина, и время от времени нарочно втягивал воздух сквозь зубы — он заметил, что движения Ли Мусина сразу становились мягче.
Он не ошибся в нём. Это хороший человек, пусть слишком правильный, слишком честный — этакий увалень. Но этот мужчина не станет лгать себе и другим, не будет в одну минуту заигрывать, а в другую — становиться ледяным, не будет раздавать пустых обещаний. Его неприязнь — настоящая, его симпатия — тоже. Даже сейчас, когда Ли Мусин сам не понимает, любит он или ненавидит, этот нечаянный жест заботы вызывал у Шан Сяна странные чувства: немного кисло, но на душе — сладко.
Заставить такого человека помнить о себе всю жизнь оказалось не так уж сложно. Достаточно проявить немного заботы, и он не забудет. При этой мысли Шан Сян рассмеялся ещё радостнее.
Ли Мусин закончил перевязывать руку, поднял голову и увидел, что Шан Сян смотрит на него, жмурясь от удовольствия, словно что-то задумал. В душе шевельнулось непонятное чувство, но отвести взгляд он не мог. Такой Шан Сян… настоящий… он ему не противен. И хотя интуиция подсказывала, что всё это добром не кончится, он просто не мог испытывать к нему неприязнь.
— Господин Ли…
Сладостный голос Шан Сяна заставил Ли Мусина вздрогнуть. Он подскочил со стула, отступил на три шага назад и настороженно уставился на него.
Шан Сян замер, а затем расхохотался так, что согнулся пополам.
— Господин Ли, чего вы боитесь? Я ведь не тигр, не съем вас!
Ли Мусин призадумался: и вправду, чего он отпрянул? Видя, как громко смеётся Шан Сян, он почувствовал, что теряет самообладание, и буркнул:
— Ты же мужчина. Голос жеманный, движения мягкие… ты что, решил, будто ты женщина?
Шан Сян поднял палец и слегка коснулся своих губ. Взгляд Ли Мусина невольно приковался к ним.
— Разве кто-то из приходящих в Наньгуань считает нас за мужчин? Господин Ли, вы правда не такой, как остальные.
Ли Мусин смотрел, как шевелятся ярко-красные губы, как за ними мелькает кончик языка. У него пересохло в горле. Он не мог не признать, что Шан Сян красив — одна лишь форма губ вызывала желание прикоснуться. Осознав свои мысли, он устыдился и украдкой ущипнул себя, подавляя этот порыв. Из-за этого он пропустил всё, что говорил Шан Сян.
Видя, что тот витает в облаках, Шан Сян усмехнулся, снова коснулся губ пальцем и вдруг легко прижал его к губам Ли Мусина.
— А! — Ли Мусин отпрыгнул в сторону, закрыл рот руками и, покраснев до корней волос, уставился на него.
— Ты, ты… — он не мог вымолвить ни слова.
Шан Сян от души рассмеялся:
— Господин Ли, вы столько дел ведёте, частый гость в увеселительных заведениях, почему реагируете как мальчишка, впервые попавший в бордель? Я же ещё ничего не сделал.
Ли Мусин был крайне смущён и раздражён:
— Я просто удивился! Не распускай руки, у меня к тебе нет никакого интереса. — Ему нужно было хоть как-то спасти лицо. Он не был зелёным юнцом, у него были мимолётные увлечения, вроде Цинь Саньнян, но чтобы мужчина заигрывал с ним — такое впервые. И непонятно, почему он отреагировал так бурно.
— Да-да, я больше не буду, — Шан Сян опустил глаза с самым раскаявшимся видом, но его подрагивающие плечи выдавали, что он всё ещё посмеивается.
Видя его «покорность», Ли Мусин не стал больше читать нотации, но, зная, что это лишь притворство, снова ощутил досаду и поспешил к выходу.
— Господин Ли… — Шан Сян окликнул его, и когда тот обернулся, протянул руку с самым жалким видом. — У меня рука так болит…
Ещё недавно он не жаловался, лекарство уже наложено, а теперь вдруг разболелось? Ли Мусин посмотрел в его влажные, лучистые глаза и через мгновение сдался. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов и просто ушёл.
Шан Сян смотрел ему вслед и улыбался. Этот человек… завтра он точно придёт. И принесёт лекарство получше. Он достал грелку и прижал к груди. М-м… всё ещё тёплая… это тёплое чувство… как же хорошо…
http://bllate.org/book/31966/3903462
Готово:
