Пар над целебным отваром поднимался к потолку, пока густую жидкость выливали в бадью с помоями. В глазах Шан Сяна постепенно зарождалась улыбка. Он ведь давно говорил, что Шан Хун — самый смышлёный из всех, кого он выучил. Стоило лишь указать верное направление, как тот сразу понял, куда двигаться дальше.
Вот только для того, чтобы покинуть Наньгуань, одного этого было катастрофически мало. Собирать целебные травы ценой самоистязания — так недолго и лавочку прикрыть: глядишь, травы до конца ещё не наберешь, а самого дурака уже вперёд ногами вынесут. Шан Сян погрузился в раздумья. На самом деле решение проблемы лежало на поверхности: да в Наньгуань чуть ли не каждый день кто-нибудь из мальчиков-слуг возвращался от клиентов со звериными аппетитами, изувеченный и побитый. В борделе всегда водились лекарства, но они всё же не шли ни в какое сравнение с отварами, которые составлял Шан Хун. Шан Сяну даже не пришлось ничего рекламировать: стоило лишь посмотреть, как Шан Хун спустя всего пару дней после тяжёлых увечий уже вовсю двигался сам, как к нему потянулись за помощью остальные мальчишки. Не прошло и нескольких дней, как целительное искусство Шан Хуна разнеслось по всему заведению. Стоило ему пару раз поставить на ноги бедолаг с помощью своих чудо-снадобий, как о сторонних лекарях больше никто и не вспоминал. Ещё через несколько дней в борделях по всему Цзяньфану прошел слух, что в Наньгуане объявился мальчик, способный исцелять и составлять лекарства, и от клиентов не стало отбоя. Шан Сян от такой удачи несколько дней не сходил с ума от радости и ходил с сияющей улыбкой на лице. Разумеется, плату за приём он не уступал ни на единую медную монету.
Сутенер Чжэн, едва проведав об этом с утра пораньше, решил, что такая жилка тоже может принести немалый доход. Кто бы мог подумать, что этот Шан Хун — настоящее сокровище! Разумеется, ему стало совершенно всё равно, что Шан Хун с утра до ночи пропадает на кухне за варкой лекарств. В конце концов, львиную долю сборов Шан Сяна он всё равно забирал себе. Мало того, что Шан Хун теперь не принимал гостей, так он ещё и серебро в мошонку хозяина приносил — чего лучше и пожелать?
С тех пор Шан Хун воровал травы в своё удовольствие, Шан Сян с не меньшим удовольствием собирал деньги, сутенер Чжэн радовался пуще всех, ведь львиная доля добычи доставалась ему, да и сами мальчишки были рады обзавестись толковым лекарем.
Все остались довольны.
И вот как раз в тот момент, когда все до единого были так счастливы, в Наньгуане грянула новость, от которой у окружающих едва челюсти не отпали от изумления.
Оказывается, кто-то оставил табличку и заказал вечер с Шан Сяном.
В прошлый раз, когда кто-то принёс Шан Сяну вина, об этом гудел уже весь Цзяньфан, а перепуганные люди только и голосили, что старое дерево вновь зацвело. Но теперь кто-то решился официально вызвать его! Тут уж поднялся настоящий переполох. Правда, посланником оказался всего лишь мальчишка-слуга из постоялого двора, простодушный увалень. Как ни допытывались у него зеваки, он так и не смог толком объяснить, кто именно велел ему передать заказ. Кое-кто принялся гадать: уж не старый ли покровитель Шан Сяна решил объявиться? Наверняка какой-то приезжий из других краёв, раз не знает, что Шан Сян нынче — сущий старик.
Услышав, что кто-то заказал его табличку, Шан Сян тоже остолбенел. Он уже давным-давно отошёл от дел, и его деревянная плашка давным-давно пылилась в затворе, но в этом месте — будь ты хоть мальчиком по вызову, хоть наставником, да хоть полотром или прачкой — если гостю приспичило, отказать было нельзя.
Подведя брови и обведя глазами контуры, тронув лицо пудрой и омывшись благовониями, Шан Сян сменил одеяние на новое и яркое. Покачивая бёдрами в змеиной поступи, он вышел из Наньгуаня, по пути осыпая томными взглядами молоденьких писаных красавцев, прикрывал рот рукавом и застенчиво хихикал:
— Хоть года мои уже не те, а стать и шарм всё ещё при мне. Детки, вам всем ещё учиться и учиться.
Эти слова, разумеется, вызвали дружный хор презрительных вздохов. Кое-кто из мальчишек даже сплюнул на землю и злобно выругался:
— Старый хрыч умеет только кривляться. Смотри не испугай кого-нибудь до смерти своей дряхлой физиономией посреди ночи, когда вернёшься. Посмотрим мы на тебя, как ты оттуда приползёшь...
Шан Сян, разумеется, этих слов уже не слышал. За воротами Наньгуаня его поджидала заранее подготовленная повозка. Взобравшись внутрь и задёрнув плотную занавеску, он погрузился в полумрак тесного салона. Экипаж тронулся. Тяжёлые колёса катились по синему камню мостовой, издавая глухой стук, и каждый удар отдавался прямо в его сердце. Дно мирской суеты, жизнь на бумажной ниточке: войти сюда легко, а выбраться трудно. С этой минуты чужая воля станет его законом, а собственная судьба — лишь щепкой в бушующем потоке.
Подумать только: с его-то нынешней внешностью кто-то всё ещё пожелал его видеть.
Он-то думал, объявился кто-то из давних благосклонных господ — среди них ведь попадались и наредка постоянные люди. Но когда повозка прибыла к постоялому двору, а он, ступив в комнату, столкнулся лицом к лицу с Ли Мусином, Шан Сян на мгновение просто лишился дар речи.
Этот мужчина… неужели он вызвал куртизанку? И более того… этим клиентом оказался он сам?
Шан Сян вытаращил глаза так широко, что Ли Мусин тут же залился краской от неловкости. Заметив же нарядное и яркое убранство Шан Сяна, ещё более соблазнительное и демоническое, чем прежде, Ли Мусин ощутил лёгкую волну презрения. Нарядился так вычурно — наверняка лишь за тем, чтобы выклянчить побольше чаевых. При этой мысли его лицо тут же окаменело, и он холодно бросил:
— Не пойми меня неправильно. Я позвал тебя не для забавы ради. Пройди со мной в комнату.
Шан Сян лишь на миг растерялся, но тут же взял себя в руки, с первого же взгляда уловив в глазах Ли Мусина скрытое пренебрежение, хотя и не понимал причины. Во время прежних встреч Ли Мусин хотя и не жаловал его ласковым взглядом, но по крайней мере не смотрел свысока — именно поэтому Шан Сян и осмеливался раз за разом подшучивать над ним.
Теперь же реакция Ли Мусина ничем не отличалась от реакции любого другого заурядного человека, и это было вполне естественно. И всё же на душе у Шан Сяна невольно заскреблось тоскливое чувство, будто он безвозвратно утратил что-то очень важное. Желание сыпать остротами и лукавыми речами пропало окончательно, и он молча последовал за Ли Мусином во внутренние покои.
Ли Мусин уже твёрдо решил для себя: если не считать истории с теми двумя кувшинами Дочери Нунюй, он больше ни за что не сунется в Наньгуань к Шан Сяну. Нынешний визит был чистой случайностью.
Два дня назад, возвращаясь из главного торгового дома в Город Шанхэ, он проезжал мимо заброшенного кладбища. Время было позднее, сумерки сгущались, а до ближайшего ночлега оставалось ещё около пяти ли. Кучер попался пугливый: услышав доносившиеся с погоста смутные заунывные завывания, он едва не лишился чувств от страха и не заметил валявшееся у дороги сухое дерево. Дышло повозки со страшным треском врезалось в ствол и сломалось. Ли Мусин кубарем вылетел из кабины прямо на крутой склон, покатился вниз и остановился лишь тогда, когда врезался обо что-то всем телом.
Кучер и сам вывалился не лучше: весь в крови, с разбитой головой, он спросонья и от страха вообще не соображал, что делать. У Ли Мусина от падения в глазах двоилось и звенело, на ругань сил не оставалось. Кое-как поднявшись на ноги, он ощупал себя — к счастью, ничего не сломал, только испачкал одежду. Отряхивая пыль, он бросил косой взгляд на предмет, о который так неудачно приложился, и отшатнулся в ужасе.
Это была не безжизненная колода, а человеческое тело. Вся одежда пропитана кровью, раны ещё не запеклись — казалось, несчастный испустил дух совсем недавно. В голове Ли Мусина мгновенно промелькнула страшная мысль об убийстве и сокрытии трупа. Он тут же окликнул возницу и велел ему бежать за старостой деревни, что лежала в пяти ли отсюда. Перепуганный до полусмерти слуга наотрез отказался идти в одиночку. Помотав головой, Ли Мусин решил отправиться вместе с ним, но тут лежавший без признаков жизни мертвец неожиданно протянул руку и намертво вцепился ему в щиколотку. Ли Мусин чуть не отдал Богу душу от такого сюрприза. Лишь спустя добрую минуту до него дошло, что человек жив: он приложил палец к носу — дыхание едва теплилось, но оно было.
— Спасите…
Слабый, едва слышный голос о помощи окончательно убедил Ли Мусина, что бросать бедолагу нельзя. Разумеется, оставлять умирать он его не собирался: к счастью, хоть лошадь уцелела, пусть и без повозки. Погрузив стонущего человека на седло, он вместе с дрожащим кучером пешком дотащился до того самого ночлега.
Место оказалось крошечной деревушкой дворов на тридцать, где отродясь не было ни единого лекаря. Видя, что незнакомец того и гляди испустит дух, Ли Мусин решил довести благое дело до конца: арендовал у местного крестьянина телегу и всю ночь напролёт гнал коней. Наконец, сегодня они добрались до Города Шанхэ. Пострадавшего устроили на постоялом дворе и тут же послали за врачом.
Прибывший лекарь, едва закончив пульсацию, только тяжело замахал руками и посоветовал Ли Мусину готовиться к худшему и заблаговременно справлять поминки. Ли Мусин выскочил за порог комнаты и принялся яростно сплёвывать, ругаясь на скверну: с этим человеком он был вовсе не знаком, о каких поминиках вообще шла речь? Выругавшись, он подумал-подумал, да и пожалел бедолагу — послал за другими лекарями. Но те изрекли примерно то же самое, что и первый. Только после этого Ли Мусин окончательно уверился, что пациент безнадёжен.
Вернувшись в комнату, он обнаружил, что несчастного уже успели слегка привести в порядок: растрёпанные волосы рассыпались по подушке, а лицо оказалось исполосовано десятком глубоких кровавых порезов — зрелище было до того жуткое, что кровь стыла в жилах. По словам врача, у бедолаги к тому же оказались переломаны все кости, а живого места на теле не осталось. При таких травмах он должен был скончаться ещё в дороге, и лишь жгучая, запредельная обида или затаённая мысль держали его душу на самом краю обрыва, не позволяя ей окончательно сорваться в темноту.
Глядя на изуродованного человека, Ли Мусин преисполнился горькой жалости и тихо произнёс:
— Если у тебя осталась какая-то неоконченная боль или заветное желание — поведай мне. Всё, что в моих силах, я непременно исполню. Ступай с миром, избавься от мук.
И хотя несчастный находился в глубоком беспамятстве, он словно бы услышал слова Ли Мусина: его губы зашевелились, и с них сорвалось всего два слога:
— Шан… Сян…
Шан Сян?
Ли Мусин тогда едва не остолбенел. Неужели речь шла о том самом Шан Сяне из Наньгуаня? Все эти дни он с головой уходил в дела торгового дома, искренне надеясь, что эта пара лукавых глаз больше не будет мозолить ему глаза, и наивно полагая, что уже позабыл его. Кто бы мог подумать, что имя Шан Сяна прозвучит из уст умирающего? В груди тут же разлилась знакомая, глухая и тягостная боль.
Этот напудренный добела, жеманный продажный мальчишка — неужели он способен заставить человека даже на пороге смерти бредить своим именем? Поистине, самая настоящая демоница, вытягивающая души. Ли Мусин отчаянно злился, но всё же велел слуге с постоялого двора сбегать в Наньгуань и привести Шан Сяна. Пусть это станет его добрым делом — исполнением последней воли обречённого. Когда Шан Сян явился, а Ли Мусин снова столкнулся с теми самыми насмешливыми глазами, что сверлили его насквозь, лицо его помимо воли залилось краской стыда. Тут же вспыхнуло отвращение к собственному поступку, и он принялся мысленно чехвостить себя за слабость: подумать только, из-за какого-то ничтожного мальчишки...
Войдя во внутреннюю комнату следом за Ли Мусиным, Шан Сян увидел распростёртого на кровати человека. Он замер на месте, чувствуя, как на душе скребут кошки: судя по всему, Ли Мусин позвал его именно для того, чтобы заставить ухаживать за этим бедолагой.
Немного оттянув воротник на плече, обнажая полоску нежной белой кожи, Шан Сян плавной, извивающейся походкой приблизился к постели и слащавым голоском пропел:
— Господин Ли, извольте не беспокоиться, рабыня непременно окружит почтенного господина на ложе самым нежным вниманием…
Не успел он договорить, как Ли Мусин с раздражением дёрнул его за воротник, возвращая одежду на место, и рявкнул:
— Кто просит тебя за ним ухаживать?! Совсем ты, чёрт тебя побери, распутством горишь — стоит увидеть мужчину, как тут же готова стелиться…
Внезапный гнев Ли Мусина застал Шан Сяна врасплох. Заготовленная на губах кокетливая улыбка застыла на мгновение, но уже в следующую секунду он опомнился, закусил губу и с лёгкой усмешкой произродил:
— Так рабыня и создана для того, чтобы ухаживать за мужчинами. Коли господин Ли считает меня падшей, пусть так оно и будет. Чего вашей душеньке угодно, то с этой рабыней и делайте.
Ли Мусин на миг потерял дар речи от злости. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он выдавил из себя:
— Перестань кривляться передо мной своими бордельными замашками. Ходи и разговаривай со мной по-человечески.
Стоило ему услышать, в каком тоне и с каким видом Шан Сян произносит эти слова, как в груди снова закипала ярость. Его выворачивало от этой наигранной манерности, словно между ними существовала лишь стандартная связь бродячего гостя и продажного мальчишки. И хотя по факту всё так и обстоит, Ли Мусина это бесило невероятно. Он бы предпочёл снова увидеть прежнего Шан Сяна, который дразнит его и измывается над ним — даже это казалось ему куда милее нынешнего фарса.
— Ах, значит, господин Ли предпочитает благопристойность? Слушаюсь и повинуюсь.
Улыбка на лице Шан Сяна стала ещё более соблазнительной. И хотя голос вроде бы вернулся к обычному тону, интонации были такими, что у Ли Мусина на лбу вздулись вены.
— Ты нарочно меня злишь, да?
— Смею ли я… — Шан Сян опустил ресницы. — Рабыня просто исполняет свой долг. Коли господину Ли не по нраву, я исправлюсь… Только вот насчёт чаевых — тут вы извольте заплатить сполна, ни единой монетки не убавляйте.
Ли Мусин заскжетал зубами так громко, что заложило уши. Отворотив голову, он сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем выдавить:
— Этот человек на кровати всё время твердит твоё имя. Подойди, погляди, знаком ли он тебе. Если вы и впрямь знаете друг друга, скажи ему пару слов, пусть человек уйдёт с миром и не мучается больше.
Не стоило оно того. Он не должен злиться на продажного мальчишку, давно потерявшего стыд и совесть. Уговаривая себя подобным образом, Ли Мусин всё же не замечал ни малейших признаков улучшения на собственном лице. Эта злость — похоже, она ещё долго будет портить ему кровь.
Услышав это, Шан Сян невольно замер. Шагнув вперёд, он бросил взгляд на лицо больного и содрогнулся: десяток глубоких кровавых порезов уродовали кожу так, что мясо выворачивало наружу, а поверх ран была намазана какая-то чёрная мазь. Это было поистине ужасное, кошмарное лицо, на которое невозможно было смотреть без содрогания — о том, чтобы узнать в нём прежние черты, не было и речи.
— Шан… Сян…
То ли уловив знакомый запах, то ли почуяв чьё-то присутствие, человек на ложе приоткрыл глаза и уставился на Шан Сяна. Одна из глазниц зияла пустой чёрной дырой — похоже, негодяи вырезали ему даже глазное яблоко. Этот безглазый взгляд, устремлённый прямо на него, выглядел настолько жутко, что Шан Сян издал испуганный вопль и инстинктивно шарахнулся назад, прячась за спину Ли Мусина.
Ли Мусин, который до этого момента кипел от праведного гнева, впервые видел Шан Сяна столь беззащитным. Сердце у него тут же оттаяло. Смягчив голос, он утешительно произнёс:
— Не бойся, не бойся… Посмотри, какой он несчастный, правда ведь? Если подумать об этом, страх сам пройдёт…
Шан Сян с трудом взял себя в руки, хотя смотреть на постель по-прежнему опасался. Но тут до его слуха вновь донеслось тихое: «Шан Сян». Его тело прошибла крупная дрожь. Внезапно узнав этот голос, он резко обернулся и встретился взглядом с тем единственным уцелевшим глазом.
— Лань Цю, это ты?
Единственный глаз моргнул, и по изуродованной щеке скатилась слеза.
Шан Сян отвернулся и посмотрел на Ли Мусина, в его глазах стояла безмолвная, отчаянная мольба.
— Господин Ли, смилостивьтесь, пригласите для Лань Цю лекаря!
Ли Мусин покачал головой:
— Я уже приводил нескольких. Все в один голос твердят, что он безнадёжен. Ты… лучше скажи ему всё, что нужно, пока не поздно, иначе потом…
Края глаз Шан Сяна вмиг покраснели и опухли. Стиснув зубы, он выдавил:
— Все эти лекари — сплошные бездари, они и в подмётки не годятся нашему Шан Хуну из борделя. Господин Ли… умоляю, закажите ещё одну плашку! Шан Сян больше нечем отблагодарить вас, пусть те два кувшина Дочери Нунюй пойдут в уплату.
Ли Мусин сначала хотел было отказаться, но стоило ему заглянуть в эти глубокие, переполненные слезами глаза, в которых читалась тысячекратная мольба, как отказ застрял в горле. Этот взгляд преследовал его ночами напролёт — разве мог он устоять? Злость, ещё теплившаяся в душе, испарилась без следа. Решительно развернувшись, он вышел из комнаты, чтобы отыскать слугу и велеть ему немедленно заказать табличку Шан Хуна.
— Шан… Сян… Шан… Сян… Шан… Сян…
Лань Цю звал его тихим, прерывающимся голосом. Дыхание его и без того было едва заметным, но стоило ему увидеть Шан Сяна, как взгляд просветлел, а грудь заходила ходуном куда сильнее прежнего. Звучавшие отчётливо и чётко слова резали Шан Сяна по живому, заставляя сердце болезненно сжиматься. Страх перед жуткой внешностью Лань Цю испарился: Шан Сян помимо воли опустился на край постели и крепко сжал в ладонях протянутую к нему руку.
Ногти на этой руке были грубо вырваны с мясом, оставив лишь сплошную окровавленную массу. От этого зрелища слёзы брызнули из глаз Шан Сяна с новой силой.
— Лань Цю, за что…
Когда-то это были изящные, белые как нефрит руки, способные искусно выводить кистью узоры и извлекать чистейшие звуки из струн цитры — руки, которым завидовали все мальчики-слуги в Наньгуане.
— Шан Сян… — тело Лань Цю мелко дрожало, то ли от невыносимой боли, то ли от переполнявших его чувств. Губы едва шевелились, выталкивая одно лишь имя. Единственный уцелевший глаз впился в лицо Шан Сяна, пытаясь высказать всё то невысказанное, что накопилось в груди, но слова застревали в горле.
Шан Сян утёр слёзы тыльной стороной ладони, до боли закусил губу и всхлипнул:
— Дурень ты этакий… Я же предупреждал тебя тогда, что этот Чжан Миньлян — та ещё сволочь! Ты ведь и слушать не хотел. Погляди на тех мальчишек, которых выкупали из нашего борделя — хоть у кого-нибудь сложилась счастливая судьба? Да ты… ты… сам во всём виноват! Сам виноват! Сам…
Слова упрека срывались с губ, но слёзы текли не переставая, напрочь смывая и портя тщательно наведённый макияж.
Лань Цю молча слушал его. Его окровавленная, изувеченная рука дрожа поднялась вверх, но в тот самый момент, когда пальцы почти коснулись щеки Шан Сяна, она безвольно рухнула обратно, ударившись о постель с глухим стуком. Дыхание внезапно стало частым и поверхностным, словно воздух напрочь перестал поступать в грудь.
— Шан… Шан Сян… Цзинь… Юань… Цзиньюань…
— Не говори… Больше не говори… — Шан Сян попытался похлопать его по груди, чтобы облегчить дыхание, но, глядя на сплошное месиво из ран по всему телу, боялся даже шевельнуться, страшась причинить ещё боль.
Лань Цю тяжело похрипел какое-то время, и этот приступ неожиданно отступил. Более того, на ещё уцелевших участках кожи проступил странный лихорадочный румянец, взгляд стал куда яснее, чем прежде, и в нём промелькнула искра былой бодрости. Но от этого зрелища Шан Сян зарыдал ещё громче: такое состояние не оставляло сомнений — это было не что иное, как посмертное просветление перед концом.
— Шан Сян… не плачь. Мне… мне правда стало намного легче. — Лань Цю наконец смог выдавить из себя цельную фразу. Его рука вновь приподнялась, и он слабым движением стёр слезинку с щеки Шан Сяна. — Гляди-ка, весь макияж размазал. Некрасиво.
— Я не плачу. — Шан Сян отвернулся, но спустя мгновение вновь повернулся к нему.
— Ты прекрасен, Шан Сян. Точно так же, как в день нашей первой встречи. Помнишь…
Отуманенный взгляд Лань Цю блуждал по заплаканному лицу любимого, уносясь куда-то далеко в прошлое. Он тихо рассказывал о том, что годами носил на самом дне души — слова, которые он должен был произнести во что бы то ни стало, даже если ради этого пришлось бы пробиться сквозь врата смерти.
Воспоминания унесли их на десять лет назад. Тогда ему было тринадцать. Торговцы живым товаром привезли его в Наньгуань, и в тот момент, когда с его лица сорвали плотную повязку, он увидел вовсе не работорговцев и не оценивающе щурившегося управляющего борделя, а одинокую фигуру Шан Сяна, неторопливо прогуливавшегося у прохладного пруда.
То была пора величайшего расцвета Шан Сяна: лицо подобно цветку лотоса, пронзительный взгляд, способный вытянуть душу, лёгкая ветреная улыбка и медовые речи. Он кружил головы толпам увивающихся за ним мужчин, а те рассыпались в лести и подобострастии, моля лишь об одной ночи на ложе.
Одного этого взгляда хватило, чтобы фигура Шан Сяна навсегда запечатлелась в сердце Лань Цю. Как бы ни было тяжко в Наньгуане, стоило ему вспомнить о Шан Сяне, как все тяготы отступали. В те времена в борделе ещё не было штатных наставников, и новеньких мальчиков обучали искусству те, кто уже успел поднатореть. Наставником Лань Цю стал мальчик по имени Лань Су. Поскольку дело происходило как раз на исходе лета, перед самой осенью, за ним закрепилось прозвище Лань Цю.
Лань Цю происходил из благородной ученой семьи с давними традициями. С малых лет он славился искусством живописи и виртуозно играл на цитре. Если бы не злосчастная случайность, когда его, ребёнка, похитили изуверы, его ждало бы блестящее будущее. Но вместо этого он оказался на дне, где его талант стал лишь разменной монетой для привлечения похотливых гостей.
Шан Сян страстно любил слушать игру Лань Цю на цитре и часто зазывал его к себе, а ещё обожал смотреть, как тот рисует. Он проявлял невероятный интерес к краскам и пигментам, которыми пользовался Лань Цю. Видя радость на лице старшего, Лань Цю и сам радовался: на любые вопросы он отвечал без утайки, а когда Шан Сян изъявил желание научиться живописи, водил его кистью по бумаге собственными руками. Пока удавалось находиться рядом с Шан Сяном, никакие лишения казались Лань Цю страшными.
— Малыш Лань Цю, лицом ты вышел на славу, рисуешь мастерски и на цитре играешь искусно — глядишь, в будущем станешь главной звездой нашего заведения. — Напившись с гостями до зелёного змия, Шан Сян бывало извергал всё съеденное наружу, а после, прижав к себе Лань Цю, шептал ему на ухо: — Запомни раз и навсегда: пока молод, старайся заработать как можно больше серебра. Принимай всех гостей, что идут на твой зов, не отказывайся. И главное — ни слова сутенеру Чжэню. Спрячь монеты понадежнее, в тайнике. А когда годы возьмут своё, блеск померкнет и цена упадёт, найди себе честного и надёжного мужчину, который выкупит тебя на волю. Этих денег тебе хватит не только на выкуп, но и на то, чтобы до конца дней не знать нужды. И никогда, слышишь, никогда не думай полагаться на чужую милость… Хоть наша доля и горька, и мы сделались мальчиками по вызову против воли, но за пределами этих стен мы всё ещё мужчины… Нельзя проживать жизнь, опираясь на других мужчин. Иначе какая разница, выйдешь ты из Наньгуаня или останешься? Быть проданным толпе мужчин или принадлежать одному — суть одна и та же… Одно и то же…
Лань Цю никому не позволял ухаживать за пьяным Шан Сяном. Несмотря на юный возраст, он прекрасно понимал: подобные речи ни в коем случае не должны дойти до чужих ушей. Узнай об этом сутенер Чжэн — Шан Сяну пришлось бы изведать горькой участи.
Так день за днём тянулись чередой. Перевёрнутый вверх дном мир разгула и безудержного плотского веселья неумолимо крал молодость Шан Сяна. Ему едва исполнилось двадцать два или двадцать три года, а в уголках глаз уже залегли лучики морщин. Лань Цю же, напротив, с каждым днём расцветал всё утончённее. Его картины и игра на цитре постепенно приобретали известность во всём Цзяньфане. Гостей, спрашивавших Шан Сяна, становилось всё меньше, зато табличку Лань Цю заказывали всё чаще.
И вот день, когда главная звезда борделя сменила владельца, неизбежно настал.
Став новой главной звездой, Лань Цю стал видеться с Шан Сяном гораздо реже. Он вечно тревожился, что Шан Сян, снова упившись вином, начнет болтать те опасные речи, но, к счастью, худшие опасения не оправдались. Он даже пытался следовать советам старшего, однако перешагнуть через себя не смог: когда перед ним открывался выбор, он просто не умел довольроваться малым. Раз уж они пали на самое дно, он имел полное право сделать свою жизнь чуть более сносной в меру собственных сил.
Вдоволь насмотревшись на фальшь и притворство мужчин в этих злачных местах, Лань Цю начал сомневаться: а возможно ли вообще воплотить в жизнь ту светлую сказку, что рисовал Шан Сян? Честный и надёжный мужчина — пожалуй, такие люди и впрямь существовали на свете, но неужели хоть один из них забредёт в подобное место?
И ровно в тот момент, когда сомнения овладели Лань Цю, тот самый честный и надёжный мужчина, которого ждал Шан Сян, действительно объявился. То был нищий книгочей, привлечённый славой Лань Цю и желавший «сойтись в беседах о цитре и живописи». Узрев его заношенную, самую простую одежду, Лань Цю сразу смекнул, что в карманах у гостя пусто. Какие еще беседы о высоком? На смех людям! Неужто этот глупец всерьёз думал войти сюда без единой медной монеты?
Униженный отказом книгочей пришёл в ярость и громко возмутился на весь зал:
— Я-то думал, здесь и впрямь живут люди возвышенного духа и чистых помыслов, а оказалось — обыкновенные работорговцы, меряющие всё на звонкую монету! Ухожу, ухожу! Где же искать истинных мудрецов и благородных мужей!
Речь эта звучала до того комично, что Лань Цю и вся собравшаяся здесь компания утончённых литераторов покатывались со смеху — никто и в грош не ставил этого заурядного зубрилу. Кто бы мог подумать, что эти слова случайно услышит Шан Сян. Книгочей показался ему забавным: бросив томный взгляд из-под ресниц, он заманил бедолагу к себе в комнату. После долгих уговоров и ласк Шан Сян неожиданно обнаружил, что этот простак проявил редкое для здешних мест благородство — вместо распутства он затянул ему целую лекцию о том, что человек должен хранить собственное достоинство.
Это был первый раз в жизни, когда Шан Сяну посоветовали уважать себя. Слова эти задели за живое, и он впустил книгочея в своё сердце. Настаивая на своём, он насильно удержал гостя в своей комнате больше чем на десять дней. Всё это время юноша неизменно соблюдал приличия и держал себя в рамках. Шан Сян зауважал его ещё сильнее: человек чести и высоких принципов! Он решил, что этот книгочей и есть тот самый суженый, которого он ждал все эти годы. В итоге Шан Сян отдал ему все свои накопления, собранные за годы продажи тела, и наказал отправиться к сутенеру Чжэну, чтобы выкупить его.
— Шан Сян… Шан Сян… Ты ведь был так умен, почему же не разглядел в этом книгочее обыкновенную скотину в человечьем обличье? — со вздохом проговорил Лань Цю. — Шан Сян, прославившийся своей проницательностью на весь мир, оплошал лишь единожды, но именно эта единственная ошибка разбила вдребезги всё то, что ты так тщательно выстраивал. Знаешь ли ты, как сильно я переживал, когда после этого ты пристрастился к вину и начал напиваться до бесчувствия? Ты до изнеможения принимал любых гостей, изнурял себя до полусмерти, старея день ото дня с пугающей быстротой. А позже, когда ты сам стал наставником в борделе и принялся избивать и поносить новеньких… порой, подслушивая твои уроки из-за угла, я чувствовал, как стынет кровь в жилах.
Когда Лань Цю заговорил о прошлом, лицо Шан Сяна помрачнело. Лишь теперь он тихо бросил:
— Вот почему ты начал постепенно отдаляться от меня. А когда этот Чжан собрался выкупить тебя на волю, я попытался тебя вразумить, но ты обрушил на меня поток жестокой брани.
— Ты изменился. В глазах твоих остались лишь деньги, а в руках — чарка с вином. Ты изощрённо измывался над несчастными детьми, выколачивая из них монеты себе на выпивку. Выжимая из них все соки, ты внушал им, что никто на свете им не поможет, никому нельзя верить, никто не отнесётся к ним искренне и никому не суждено выбраться из этой клоаки. Ты отрезал им любые пути к спасению, заставил стать такими же бездушными, как ты сам. В те дни я так ненавидел… ненавидел этого книгодея… — дойдя до этого места, Лань Цю вдруг криво улыбнулся Шан Сяну, и от этой улыбки на изуродованном лице по спине побежали мурашки. — И всё же… я хотел помочь тебе. Поэтому я не послушал твоих предостережений и позволил Чжан Миньляну выкупить меня.
Шан Сян остолбенел. Жуткая улыбка Лань Цю заставила его сердце сжаться от холода, и ему вдруг стало до жути страшно слушать дальше.
Ты прав, этот человек по фамилии Чжан и впрямь последняя скотина. Не прошло и полгода после того, как он выкупил меня, как я ему надоел, и он перепродал меня другому… За эти годы я сменил столько хозяев, пока наконец… наконец не понял… Оказывается… всё, что ты говорил, было правдой… Продать себя одному человеку или толпе — никакой разницы… Иногда я вспоминаю то, что ты говорил, когда муштровал тех детей. Слова эти были очень жестокими, но… именно они стали для тех ребят заветными правилами, позволения выжить в Наньгуане… Оказывается, ты никогда не менялся, просто всё приняло другую форму…
Небеса милостивы, год назад… я наконец нашёл того книжника. Он меня уже не узнавал. Я нарочно сблизился с ним и стал играть для него на цитре… Целый год… Шан Сян… Я помог тебе вернуть все те деньги, что он выманил у тебя… Ха-ха-ха… Я вернул их, Шан Сян… Ты слышишь? Я отыскал этого ублюдка и забрал все твои деньги… Они зарыты… зарыты под Камнем Трех Воплощений в Цзиньюане… Этот ублюдок думал, что если переломает мне кости, исцарапает лицо, вырвет ногти и выколотит глаза, я скажу ему, где спрятаны деньги. Мечтай… Ха-ха-ха… Ха-ха-ха…
Лань Цю громко смеялся, и от этого смеха трясло всё его тело.
Лань Цю… Лань Цю… Неужели это я тебя погубил?! — Шан Сян на мгновение остолбенел, не веря собственным ушам, и в ужасе отпрянул назад, пока не уперся спиной в косяк двери. Споткнувшись о порог, он завалился назад прямо в чьи-то объятия.
Ли Мусин и Шан Хун стояли у входа — неизвестно, как долго они уже всё это слушали.
На самом деле, проводив помощника из постоялого двора, Ли Мусин уже собирался уходить. Но потом он подумал о том, что Лань Цю явно при смерти, и забеспокоился, что Шан Сян не будет знать, как справиться с похоронами. В итоге он решил остаться: присел в общем зале постоялого двора, заказал чашку чая и принялся неторопливо потягивать его, размышляя о событиях последних дней. Сначала он пытался понять, почему его сердце неизменно и помимо воли смягчается при виде Шан Сяна. А когда спас Лань Цю, всё встало на свои места: это просто жалость. В этом жестоком мире никому не приходится легко, особенно обитателям увеселительных заведений. Разве кто-то по доброй воле станет вымучивать улыбку и притворяться веселым?
Успокоив себя тем, что он якобы разгадал природу своих чувств к Шан Сяну, Ли Мусин переключил мысли на партию товаров из Торгового дома Баолай и позабыл о другом: если он испытывает к Шан Сяну лишь жалость, то откуда тогда бралась вся эта странная, ничем не обоснованная злость?
Тот груз отсырел, и на ткани так или иначе начали проступать бурые пятна. Хотя все эти дни он вместе с работниками только и делал, что сушил да выпаривал рулоны, полностью избавиться от появившихся пятен не удалось. Теперь этот товар можно было продавать разве что как обрезки, по цене донельзя бросовой — выручки едва ли хватило бы даже на десятую часть закупочной стоимости.
Финансовые потери были еще полбеды, куда хуже обстояло дело с тем, что партию уже заказал один купец, причем срок поставки изначально был назначен на четвертый день после проливного дождя. Первое, что сделал Ли Мусин, добравшись до торгового дома, — лично явился к покупателю, чтобы во всем признаться. Тот, памятуя о безупречной репутации Ли Мусина, согласился отсрочить получение товара на полмесяца. Ли Мусин тут же написал письмо Цянь Цзили, велев ему немедленно раздобыть новые источники поставки. Цянь Цзили сработал на славу: не прошло и двух дней, как нужный товар нашлся. Вот только продавец, неведомо как пронюхавший о неприятностях Торгового дома Баолай, намеренно взнтил цены, из-за чего Ли Мусин понес дополнительные убытки.
После всего случившегося оборотные средства Торгового дома Баолай сильно сократились, и планы Ли Мусина по расширению дела временно застопорились. Стоило ему вспомнить об этом, как в груди невольно вырывался тяжелый вздох: добрые дела всегда даются с трудом.
Именно в тот момент, когда он предавался горестным воздыханиям, появился Шан Хун. Увидев Ли Мусина, сидевшего в общем зале, Шан Хун удивился, но ничего спрашивать не стал, лишь неброско окинул всё вокруг внимательным взглядом.
Ли Мусин поднялся и шагнул ему навстречу. Сегодня Шан Хун был не в алых одеждах, а в цветастых разноцветных нарядах, похожих на те, что прежде носил Шан Сян. Черты лица Шан Хун от природы не отличались особой выразительностью, а в сочетании с этим пестрым платьем он выглядел и вовсе странно. По сравнению с тем глубоким внутренним стержнем, который так подчеркивали его фирменные красные одежды, сейчас поневоле приходилось поражаться тому, как сильно одежда способна преобразить человека. А если вспомнить недавнее ярко-новое платье Шан Сяна, сквозь пестроту которого проступало настойчивое желание угодить, Ли Мусин даже испытывал легкое раздражение: будь у Шан Сяна хотя бы половина характера Шан Хуна, его отношение к нему наверняка было бы совсем другим.
Излишние разговоры были ни к чему, тем более что Ли Мусин всякий раз чувствовал себя не в своей тарелке, стоило ему встретиться взглядом с глазами Шан Хуна, в которых словно плясало пламя. Он воочию видел стойкость и упорную борьбу этого мужчины в стенах Наньгуаня и теперь испытывал к нему искреннюю жалость. Поэтому он смог лишь вкратце объяснить, что на постоялом дворе находится раненый, и попросил его прийти исключительно ради врачебной помощи.
Шан Хун казался рассеянным — неизвестно, слушал ли он вообще Ли Мусина. Он просто шел следом вглубь помещений и одновременно осматривал всё вокруг.
Так называемые внутренняя и внешняя комнаты на деле разделялись лишь тонкой дощатой перегородкой. Стоило им переступить порог, как до них донеслись голоса из глубины.
Оказывается… всё, что ты говорил, было правдой… Продать себя одному человеку или толпе — никакой разницы… Иногда я вспоминаю то, что ты говорил, когда муштровал тех детей. Слова эти были очень жестокими, но… именно они стали для тех ребят заветными правилами, позволения выжить в Наньгуане… Оказывается, ты никогда не менялся, просто всё приняло другую форму…
Хотя Лань Цю находился при смерти и поначалу говорил тихо, к концу речи его охватило сильное волнение, голос сорвался на крик, так что Ли Мусин и Шан Хун прекрасно расслышали каждое слово, даже находясь во внешней комнате. Ли Мусин совершенно не понял смысла этих бессвязных слов, однако Шан Хун обратил внимание на другое: в голосе звучало смертельное истощение. Несмотря на громкость, дыхание было начисто лишено жизненной силы, что несомненно указывало на скорую кончину. Инстинкт лекаря заставил его ускорить шаги. Заметив, что Шан Хун торопится, Ли Мусин тоже прибавил шагу. Не успели они пройти и десятка шагов, как Лань Цю снова заговорил громким голосом, а под конец перешел на заливистый смех.
Этот ублюдок думал, что если переломает мне кости, исцарапает лицо, вырвет ногти и выколотит глаза, я скажу ему, где спрятаны деньги. Мечтай… Ха-ха-ха… Ха-ха-ха…
От этих слов у Ли Мусина по спине побежали мурашки — он и представить не мог, что Лань Цю изувечен столь страшным образом. От этого смеха веяло жуткой зловещей атмосферой. Он поспешно распахнул дверь внутренней комнаты и увидел, как Шан Сян, споткнувшись о порог, падает назад. Ли Мусин тут же протянул руки и подхватил его, а Шан Хун тем временем проскользнул мимо них, стремительно приблизился к постели и, едва задержав взгляд на ужасных увечьях Лань Цю, с бесстрастным лицом перехватил его запястье, начиная проверять пульс.
Шан Сян с трудом устоял на ногах в объятиях Ли Мусина и дрожащим голосом произвел: Ну как, Шан Хун, Лань Цю… его еще можно спасти? Впрочем, даже не будучи сведущим в медицине, по угасающему смеху Лань Цю он и сам понимал, что дело плохо, и задал этот вопрос лишь цепляясь за последнюю крошечную надежду.
Шан Хун отпустил руку, бросил взгляд на Лань Цю, в глазах его мелькнуло нечто похожее на восхищение, после чего он повернулся к Шан Сяну: Дожить до этого момента — уже чудо. Одними этими словами он вынес Лань Цю приговор.
Ли Мусин отчетливо почувствовал, как пальцы Шан Сяна судорожно впились в его руку, сжав ее до боли.
Смех Лань Цю умолк, он широко открыл рот и тяжело задыхал. Единственным уцелевшим глазом он уставился на Шан Хун и прохрипел:
Т-ты… тебя зовут… Шан Хун?
Шан Хун ничего не ответил, лишь заметил, как зрачки Лань Цю начинают постепенно расширяться.
Пообещай… мне… позаботьcя… о Шан Сяне… Умоляю… умоляю тебя… позаботься о нём…
Не дождавшись от Шан Хуна кивка, больной задышал еще чаще:
Не… не вини… его… он бил тебя… бранил… на-на самом деле… он просто хотел, чтобы ты мог жи… выжить…
Выжить? Шан Хун задумчиво скосил глаза на Шан Сяна и заметил, что тот вовсе не смотрит на них. Устремив пустой взгляд за окно, Шан Сян застыл на месте; его прекрасные миндалевидные глаза, выплаканные слезами, казались совершенно безжизненными, лишенными всяких эмоций. На них не осталось даже привычной наигранной улыбки, ни малейшего сияния, ни капли прежнего чарующего блеска — лишь потухшие, полные невыразимой скорби и безысходности глаза.
Вы… жить… Надеюсь… Шан… Сян… Шан… Сян… Шан…
Хриплый выдох оборвался на полуслове. Силы окончательно оставили Лань Цю. Но так и не дождавшись ответа от Шан Хуна, он так и остался лежать с широко открытым глазом, в упор глядя на него и отказываясь закрыть веки в смерти.
Шан Хуну стало не по себе от этого тяжелого взгляда, и он уже протянул руку, чтобы закрыть мертвецу глаза, как вдруг раздался голос Шан Сяна:
Не трогай его!
Шан Хун вздрогнул и отдернул руку. Обернувшись, он увидел, что Шан Сян медленно идет к ним. Его глаза… те самые глаза вновь обрели привычный вид: ни тоски, ни смертельной скорби — одна лишь глухая ледяная пустота.
Семнадцатый… За пятнадцать лет он стал уже семнадцатым мальчиком-служкой, умершим у меня на глазах…
Шан Сян протянул руку и сам опустил веки Лань Цю, не пожелавшему закрыть глаза даже после смерти. Когда на его глазах умирал первый мальчик, он проплакал три дня и не мог прикоснуться к еде; во второй раз — прятался от всех и плакал, пока не опухли глаза; в третий — уронил всего несколько слезинок; в четвертый… в пятый… пока слезы не иссякли вовсе… Глупый Лань Цю, неужели ты думал, что меня изменили те украденные деньги или обман того книжника? Нет, всё было иначе… просто Чжэн Хоутоу обнаружил, что он тайком прячет деньги, и ему пришлось использовать этот способ ради собственной безопасности…
Он не держит зла на того книжника. Если бы не он, откуда бы он узнал, что тот, кто равнодушен к красоте, вовсе не обязательно чужд жадности? Что честность и верность словесной клятве порой куда реже встречаются, чем хорошая репутация? На свете нет совершенных людей, а безупречность всегда фальшива… Потерянные деньги — всего лишь плата за урок, заставивший его впредь быть еще осторожнее, чтобы благополучно прожить в Наньгуане еще столько лет.
Лань Цю был слишком глуп, донельзя глуп… Настолько глуп, что у Шан Сяна снова возникло непреодолимое желание прорыдать трое суток напролет. Но он не мог плакать. Нельзя плакать перед Ли Мусином, нельзя плакать перед Шан Хуном. Его сердце больше никогда и никому не откроется.
Услышав слова Шан Сяна, Шан Хун лишь лениво приподнял веки. Он слишком привык к круговороту жизни и смерти, и смерть какого-то человека казалась ему абсолютно заурядным делом. Но Ли Мусин был потрясен до глубины души.
Он — торговец, самый обычный человек, привыкший видеть лишь то, как домашние оплакивают уход близких, когда разрывающие душу рыдания сотрясают воздух. Ему никогда прежде не доводилось встречать человека, который с абсолютно ледяным выражением лица произнес бы: это семнадцатый мальчик-служка, умерший у меня на глазах. Какая же чудовищная жестокость, какое отчаяние и какая боль царят в этом Наньгуане, если они способны породить подобное оледенение души?
Только ради этих слов он начал заново всматриваться в Шан Сяна. Человек, который казался настолько хрупким, что готов рассыпаться от малейшего прикосновения — зачем он напускает на себя такую холодность?
Шан Сян, ты и вправду так силен или же просто научился не замечать ничего вокруг?
http://bllate.org/book/31966/3903461
Готово:
