Трое мальчишек несли Ли Мусина, пока не выбрались из павильона Фанцуй. Ночь была уже глубокой, в каждой комнате горели огни, и непристойные стоны сменяли друг друга, перекрывая один другой. Слушая это, мальчишки краснели, а видя, насколько хорош собой Ли Мусин, не удержались и принялись ощупывать его.
— А он и правда крепкий. Такой красавец, почему господин Шан Ци велел нам отнести его во внутренний двор и отдать на потеху старику?
Мальчишка по имени Жун-эр скривил губы:
— Кто знает, чем он прогневал господина Шан Ци, раз тот придумал для него такое наказание.
Мальчишки еще немного пошептались, и когда наконец дотащили человека до внутреннего двора, они уже тяжело дышали — все-таки им было лишь по одиннадцать-двенадцать лет, откуда взяться большой силе? Добравшись до места, они толкнули дверь ветхой лачуги, бросили Ли Мусина на кровать и поспешили прочь.
Едва они отошли на несколько шагов, как навстречу им кто-то показался. Лунный свет был тусклым, а во внутреннем дворе горело мало ламп, так что в полумгле лица прохожего было не разглядеть. Лишь смутно угадывался силуэт, который шатался из стороны в сторону, словно человек в любую минуту мог упасть. В воздухе плыл густой аромат, дурманивший голову, а вместе с ним доносилось пение — то ли стон, то ли песня:
— Жизнь подобна… туману, кто… трезв, тот лишь сам накликает беду. Прожил день — выпил кувшин, выпил… выпил до одури, чтоб всё вокруг поплыло… ха-ха-ха… по-плы-ло…
Голос был необычайно приятным, низким и бархатным, вот только мотив был абсолютно невпопад. Мальчишки, закрыв рты, прыснули со смеху. Когда человек подошел ближе, от него пахнуло смесью вина и густых благовоний. Один из мальчишек, зажав нос, пробурчал:
— Старик Шан Сян, если не умеешь петь, так и не пой. Не боишься, что люди со смеху помрут?
— Ой, да это же Лэ-гэ из павильона Фанцуй. И Жун-гэ, и Цин-гэ здесь? Дайте-ка посмотрю… Какой же ветер занес вас, троих голубков, в мою лачугу?
Теперь, когда он подошел вплотную, можно было разглядеть его облик. Хотя в ночной тьме детали все еще ускользали, было ясно, что этот человек вовсе не тот старик, о котором говорили мальчишки. В руке он держал винный кувшин, покачиваясь из стороны в сторону, и на вид ему было не больше двадцати семи-двадцати восьми лет. Его слегка приподнятые глаза феникса завораживали. Сейчас, подернутые хмельной дымкой, они блуждали по лицам мальчишек, являя собой вершину соблазна и томности. Сердца мальчишек забились отчаянно часто, щеки вспыхнули, и они застыли на месте, позволяя его не в меру шаловливым рукам ощупывать их тут и там. Они чувствовали, как половина тела наливается истомой, становясь мягкой и податливой, а по коже разливается приятный зуд, от которого хотелось простонать.
Лишь Жун-эр оказался покрепче духом. Смущенно оттолкнув мужчину, он, сам того не ожидая, заставил его пошатнуться — хоть мальчик был мал и слаб, тот и так едва держался на ногах. От толчка мужчина отступил на несколько шагов и чуть было не сел на землю.Жун-эр поспешно оттащил двух других мальчишек на пару шагов назад и только тогда выпалил:
— Старик Шан Сян, нечего тебе свои штучки на нас испытывать, мы ведь люди господина Шан Ци. Лучше возвращайся в комнату и прислуживай давай! Наш господин Шан Ци добрый сердцем, специально уступил тебе богатого гостя. Тот напился, так что твоей старой морды точно не заметит. Услужишь ему как следует, получишь серебро — смотри не забудь вернуть господину Шан Ци долг за выпивку!
Едва договорив, трое мальчишек тут же умчались прочь. Они и не смели задерживаться рядом со стариком Шан Сяном. Все знали, что искуснее всего распалять страсть в Наньгуане вовсе не три главные звезды борделя, а этот самый старик Шан Сян из заднего двора. Даже господин Шан Ци был лично выучен стариком Шан Сяном, правда, перенял лишь около восьмидесяти процентов его мастерства. Если бы этот старик до них дотронулся, троим сорванцам этой ночью было бы не сбежать.
Для мальчиков-слуг в Наньгуане двадцать пять лет — это рубеж. Стоило перешагнуть этот возраст, как они уподоблялись цветку, раскрывшиеся лепестки которого достигли предела: за цветением неминуемо следовало увядание, и старели они невероятно быстро. Больше ни один гость не желал их навещать, а те, кто не мог приносить управляющему борделя серебро, естественно, не могли оставаться. Они один за другим исчезали из заведения, и никто не ведал, куда они отправлялись. Исключением был лишь этот Шан Сян. Благодаря непревзойденному мастерству соблазнения он стал здешним наставником. Мальчишки, чьи имена еще не внесли в официальные списки, любили называть его просто стариком, в то время как сами юноши-красавчики наперебой выказывали ему показное почтение, величая не иначе как мастером Шан Сяном.
— Выкормленный волчонок родной матери не знает, вот ведь неблагодарная тварь, из-за какой-то жалкой рюмки вина со мной, учителем, ссорится…
Шан Сян крикнул вслед убегавшим мальчишкам пару фраз, а когда те скрылись из виду, вдруг громко расхохотался. Он схватил флягу с вином, запрокинул голову и сделал огромный жадный глоток, бормоча себе под нос:
— А Шан Ци-то мне богатого гостя подкинул! Хе-хе, а я-то думал, чего это перед выходом из дома сороки на дереве расчирикались — висть, и правда к добру…
С этими словами он вновь затянул фальшивым голосом:
— Жизнь человеческая словно… туман, кто же… от трезвости ждет не обман… день проживи… чарку вина потяни…
Напевая, он покачиваясь вошел в комнату и зажег стоявшую на столе масляную лампу. В комнате стало светло, и на столе обнаружилась тарелка с арахисом. Шан Сян бросил взгляд на неподвижно лежавшего на кровати мужчину, а затем снова на арахис. Судя по всему, привлекательность арахиса оказалась куда выше. Он принялся пересчитывать орешки пальцем: ровно восемь зерен — как раз хватит. Плюхнувшись на стул, Шан Сян принялся закусывать вином, отправляя в рот по одному арахису. Он пережевывал их тщательно, глотал медленно, не роняя ни крошки, словно пил нектар из яшмовой чаши, а вкушал плоды бессмертных из самого женьшеневого сада. Он продолжал петь всё ту же песню, вновь и вновь повторяя одни и те же неизменные строчки.Когда они закончили есть и пить, прошло уже полчаса. В глубокую осеннюю ночь веяло сильным холодом, однако на лбу у Шан Сян от хмеля выступили мелкие капли пота, и на лице постепенно проступили следы белил. Оказывается, он густо намазал лицо пудрой: сначала это было трудно заметить, но теперь в свете ламп всё выплыло наружу. И всё же его фениксовы глаза стали ещё более затуманенными, а в переливчатом блеске глаз таилась чарующая, похищающая душу сила.
Шан Сян оглянулся на того мужчину: тот лежал всё в той же позе и за столь долгое время даже не шелохнулся.
— Напился что ли?
Шан Сян склонил голову набок и тихонько рассмеялся, подошёл и повернул лицо лежавшего на боку мужчины к краю кровати. Не удержавшись, он цокнул языком:
— Какой красавчик! С чего это Шан Ци вдруг вздумал уступить тебя мне? Наверное, ты перешёл дорогу тому мелочному волчонку, раз он решил с тобой так посчитаться.
Подумав, он принюхался у самых губ мужчины. Знакомый запах алкоголя заставил его принять вид человека, чья догадка подтвердилась: фирменная водка Наньгуаня под названием «Свалишься с трёх шагов» — сколь бы ни был крепок мужчина, а стоило пропустить стаканчик-другой, как он гарантированно валился с ног.
Затем он запустил руку в карман одежды мужчины и вытащил с десяток мелких серебряных монет, беззастенчиво прибрав их к рукам в качестве платы за ночлег. Пошарив глубже, он нащупал десять столяровых серебряных банкнот — а вот их брать нельзя, сумма слишком великая, возьмёшь — только навлечёшь на себя беду. Запустив руку ещё дальше, во внутренний карман, он извлёк оттуда бумажку. Развернув её и заглянув внутрь, Шан Сян широко улыбнулся от уха до уха, сунул её за пазуху, выпрямился и достал из тумбочки у кровати маленький пузырёк. Откупорив крышечку, он помахал им под носом у мужчины, а затем спрятал флакончик обратно. Не прошло и мгновения, как мужчина издал тихий стон, и его тело начало беспокойно извиваться.
Шан Сян даже изумился:
— И надо же быть таким чувствительным телом! Какая жалость…
Будь он помладше, да хорошенько его вышколить — пожалуй, вышел бы толк для главной звезды борделя. Откуда ему было знать, что Ли Мусин из-за дел Торгового дома Баолай разъезжал по всем четырем сторонам света и вечно не находил времени на женитьбу и создание семьи? Обыкновенно ради ведения дел он захаживал в весёлые дома, но в худшем случае лишь играл роль для вида и никогда надолго не задерживался, опасаясь, как бы женская красота не затуманила разум и не повредила торговым делам. Даже если у него временами возникали желания, он подавлял их изо всех сил, и только когда сдерживаться становился невмоготу, наведывался в бордель. Естественно, такое тело легко поддавалось воздействию лекарств.
Хотя водка «Свалишься с трёх шагов» вызывала лишь бесчувственность, противоядие, использованное Шан Сян, обладало легким возбуждающим эффектом. На завсегдатаев увеселительных заведений оно почти не действовало, но Ли Мусин явно не мог противостоять этой силе — и вот пожалуйста, действие водки ещё не выветрилось, а возбуждающий эффект уже вовсю заработал.
Пот на лбу у Шан Сян заступил ещё обильнее, так что праздничный макияж на лице почти поплыл. Ему оставалось лишь слегка прикусить губу и проговорить с досадой:
— Ладно уж, ладно, сегодня тебе повезло.
С этими словами он протянул руку, расстегнул одежду и штаны Ли Мусина, ухватился за то самое место и принялся умело наглаживать вверх и вниз. Вскоре рука вся испачкалась в липкой белой сперме.
Почти в тот же самый момент, когда семя было извергнуто, Ли Мусин наконец освободился от действия водки. Во всём теле ощущалась полнейшая разбитость, он растерянно приоткрыл глаза, какое-то время не соображая, где находится и какой сегодня день. Скосив глаза, он сразу же уткнулся в пару фениксовых глаз, в которых смешивались насмешка и веселье. В затуманенном взоре переливался чарующий, похищающий душу свет, и сердце Ли Мусина пропустило удар — казалось, этот взгляд вытянул из него все три души и семь духов, а в голове сделалось совершенно пусто.
Видя его остолбеневший вид, Шан Сян невольно коснулся собственного лица, чувствуя, как внутри поднимается приступ веселья. Нарочно изобразив на лице самую лучезарную улыбку, он склонился к самому уху Ли Мусина и промурлыкал:
— Господин проснулся? Скажите, хорошо ли вам было?
Его голос был низким и бархатистым, лишённым наигранной женственности, свойственной обычным мальчикам-слугам. Он не только звучал приятно, но и источал некий соблазнительный оттенок. Однако густой аромат благовоний, смешанный с запахом алкоголя, исходивший от него, вызывал тяжесть в груди. Именно этот запах и привёл Ли Мусена в чувство: после мимолетного помрачения рассудка он резко увидел перед собой лицо, густо покрытое румянами и пудрой, которые почти превратились в сплошную кашу. Из приоткрытых ярко-алых губ вырывалось дыхание, щекотавшее шею и ухо. Ли Мусин машинально оттолкнул это лицо, приподнялся на локте и спросил:
— Где это я? Ты кто такой?
Шан Сян отступил на пару шагов назад и врезался спиной в подставку для умывальника. Удержав равновесие, он повернулся боком и принялся смывать с рук грязь холодной водой, однако его манящие глаза ни на секунду не отрывались от Ли Мусина. Глядя на него, он нарочно заговорил жеманным голоском:
— Да как же это господин всё позабыл? Вы так напились, что вцепились в меня мёртвой хваткой и требовали, не желая останавливаться! Посмотрите, сколько пота с меня сошло, весь макияж испортился.
С этими словами он потёр лицо смоченными в воде руками, словно желая стереть поплывшую краску.
— Чушь собачья, с чего бы вдруг такое… Ах!
Ли Мусин, глядя на его кривляния, видел, что тот не только не привёл лицо в порядок, а лишь сильнее размазал косметику, отчего стал похож на балаганного шута ещё больше прежнего. Лицо Ли Мусина мгновенно позеленело. Только он открыл рот, собираясь возразить, как вдруг обнаружил, что его одежда и штаны распахнуты, а на брюках и простынях белеют пятна спермы. Стоило только взглянуть на это, как сразу становилось ясно, что именно здесь произошло. В этот миг всё его лицо почернело от ужаса и гнева, и он уже не мог вымолвить ни слова. Суетливо и неуклюже пытаясь завязать одежду и штаны, он только путался ещё сильнее, а пояс никак не желал завязываться в узел.
Шан Сян качнулся к нему, одаривая прельстительной улыбкой, и протянул руку:
— У господина тело драгоценное, а одеваться и приводить себя в порядок лучше всего удается мне. Позвольте же мне завязать вам пояс, чтобы господин потом не сокрушался, что зря отдал мне те десяток с лишним монет на чай.
— Не нужно.
Ли Мусин отмахнулся от руки Шан Сяна, схватил штаны и бросился к выходу. Его поспешный вид больше всего походил на позорное бегство.
Добравшись до дверей, Шан Сян возвысил свой жеманный голосок до предела:
— Счастливого пути, господин! Заглядывайте ещё! Я буду ждать вас — хоть до скончания веков, пока не иссякнут небо и земля.
Когда же Ли Мусин помчался так быстро, что от него не осталось и следа, Шан Сян больше не смог сдерживаться, схватился за живот и со смеху повалился на стул.Ли Мусин уткнулся носом в грудь, в полном смятении несясь вперед во весь опор, и несколько раз едва не врезался в деревья. Только отбежав достаточно далеко, он наконец немного успокоился, затянул пояс на штанах, тяжело постучал себя по лбу пальцами и протяжно вздохнул. Что с ним нынче вечером стряслось? Напился до такого позорища, выставил себя в столь дурном свете! Впредь нельзя позволять себе подобного: хмель до добра не доводит, на чужих ошибках стоит учиться, нужно быть осторожнее и еще раз осторожнее. Чуть позже он вспомнил свое недавнее поведение и по-настоящему испугался — куда только подевалась его привычная рассудительность? Он только и сделал, что дал этому продажному мальчишке посмеяться над собой.
При этой мысли в голове Ли Мусина сами собой возникли те сияющие влажным блеском фениксовы глаза. Обладать столь чарующим взглядом, будучи низкопробным пареньком с размазанным по лицу макияжем, — поистине чудовищное расточительство, какая жалость. Подобный взгляд по праву должен принадлежать кому-то столь же отрешенному от мирской суеты и несравненному, как господин Шан Ци, чтобы не посрамить столь великолепное изящество. Думая о таком, он вновь погрузился в оцепенение, пока дуновение холодного ветра не забралось за воротник. От этого он вздрогнул, пришел в себя и сильно надавил на виски. Ли Мусин, что с тобой творится? За столько лет скитаний по увеселительным заведениям каких только красавиц ты не повидал, неужели теперь тебя смог очаровать какой-то чужой взгляд?
Уняв бурю в душе, Ли Мусин решительно зашагал вперед, отыскивая в тусклом и смутном ночном мраке дорогу наружу. Не пройдя и двух шагов, он по привычке проверил карман: мелких серебряных монет там и правда не оказалось. Сунув руку глубже, он нащупал банкноты — слава богу, хоть они остались. Хоть тот парень и уродлив со своим вульгарным макияжем, но жадностью не страдает. Запустив руку во внутренний карман, Ли Мусин обнаружил абсолютную пустоту. Лицо его тут же переменилось: договор, заключенный с управляющим Нин, пропал! Круто развернувшись, он без колебаний бросился обратно к жилищу того юнца — потерять можно что угодно, но только не этот контракт.
Пусть этот задний двор и выглядел пустынным, места здесь занимали немало. Из-за прежней паники Ли Мусин бежал куда глаза глядят и теперь совершенно не представлял, где находится. Отыскать прежний путь впотьмах не представлялось никакой возможности, в сумерках дороги было не разобрать, и после долгих петляний он наконец-то заприметил вдали слабый огонек. Где огонек — там и люди. Сердце Ли Мусина радостно ёкнуло, он ускорил шаги, подошел к двери хижины и постучал. Как оказалось, дверь не была заперта накрепко, и от его стука она сразу же приоткрылась. Ли Мусин отступил на шаг, уже собираясь извиниться за невольную бестактность, как вдруг сквозь полуоткрытую щель увидел человека, привязанного к кровати. Тот неестественно извивался и бился, выглядя при этом до крайности измученным.
Ли Мусин много лет бывал в увеселительных заведениях, и хотя держался чисто, ведя исключительно дела и не касаясь плотских утех, о нравах полусвета он все же кое-что знал. В народе говорят, что бедности не стыдятся, стыдятся продажности, но много ли на свете людей, которые добровольно идут на панель?
Было бы еще полбеды, если бы они продавались по собственной воле. Но тех, кого заложили за долги, кого похитили торговцы людьми, или тех, кто пошел по касательной в официальные куртизанки — всех их набиралось великое множество, и почти все они оказались там против воли. Стоило переступить порог борделя, как судьба переставала принадлежать человеку: неизменно приходилось испить горькую чашу до дна. Те, у кого не хватало силы духа, разумеется, покорялись судьбе и с тех пор катились по наклонной, не находя чистоты даже в могиле. Те же, кто обладал твердым характером, либо перепродавались бесконечное число раз, либо их забивали до смерти, так что под конец они зачастую лишались даже места для захоронения.
Все они — несчастные люди, чья судьба сломана чужой волей.
Ли Мусин тяжело вздохнул. Сперва он вовсе не собирался вмешиваться, но, поплутав столько времени, он повстречал лишь этого единственного человека, у которого можно было спросить дорогу. Одержимый тревогой от мысли вернуть договор, он уже не обращал внимания на приличия, толкнул дверь и вошел внутрь.
Услышав звук отворившейся двери, человек в комнате перестал метаться, повернул голову и злобно уставился на Ли Мусина. В его узких и длинных глазах пылал такой огонь, что Ли Мусину на миг показалось, будто его обожгло пламенем.
Какой отчаянный и несгибаемый мужчина! Ли Мусин невольно изумился. Приглядевшись к нему повнимательнее, он заметил, что черты лица у незнакомца самые заурядные, зато беспорядочно разодранные одежды были ярко-красными, как огонь. Сливаясь с полыхающим пламенем в его узких и длинных глазах, это создавало впечатление, будто человек этот целиком вышел из бушующего пламени, силой своего духа излучая ослепительное сияние. Видимо, опасаясь, как бы пленник не прикусил язык, рот ему заткнули грязной тряпкой. Широко раскинутые руки и ноги были привязаны к столбам кровати. Участки кожи, не скрытые одеждой, казались неестественно мертвенно-бледными — было очевидно, что солнечного света он не видел уже очень давно.
Под таким взглядом Ли Мусин даже слова не смог вымолвить и помимо собственной воли шагнул вперед, чтобы развязать веревки, сковывавшие руки и ноги незнакомца.
Огонь в глазах того человека слегка притух, сменившись мимолетным удивлением. Едва его конечности обрели свободу, он вытащил изо рта тряпку, с трудом согнулся пополам и извлек из заднего прохода белый нефритовый фаллос. Видимо, вытащив его слишком резко, он болезненно застонал, небрежно швырнул игрушку на пол, а затем, кое-как оправив одежды, бросил на Ли Мусина один взгляд и, не сказав ни слова, шатаясь, вышел из комнаты.
Ли Мусин пришел в себя лишь тогда, когда тот человек полностью скрылся из виду. Он так и забыл спросить у него дорогу! Предаваясь досаде, он вместе с тем невольно тревожился за этого мужчину в красном: недаром говорится, что порог богатого дома — что бездонное море, а бордель и вовсе от него не отличается. Войти туда легко, да вот выбраться трудно. Боялся он... боялся, что это пламя в конце концов будет безвозвратно потушено грязными помоями.
Из-за всего этого прошло еще немало времени, ничего узнать не удалось, и дорогу снова приходилось искать самостоятельно.
Выйдя из той комнаты, Ли Мусин ощупью пробирался в темноте. Утратив контракт, он переживал вовсе не из-за денежных потерь — в конце концов, потерянный договор можно было заключить с управляющим Нин заново, и серьезных убытков по серебру наверняка бы не последовало. Но вот удар по репутации был для него совершенно невыносим. Честность — основа любого дела, торговля процветает благодаря доверию, и Торговый дом Баолай прославился на весь Юньнань именно благодаря этим двум понятиям: честности и надежности. Будучи купцом, он только что подписал контракт, а в следующее мгновение потерял его — как ни крути, это бросало тень ненадежности. Оплошность можно списать на случайность, но за разом всегда следует второй, а за вторым и третий. Если так пойдет и дальше, о какой честности вообще может идти речь? За десять лет скидок и походов по торговым рядам он еще ни разу не подвел партнеров по бизнесу, неизменно следуя принципу: этот закон нарушать нельзя.Как раз в тот момент, когда Ли Мусин уже отчаянно пытался найти нужное место, его ноздри внезапно уловили едва заметный, то появляющийся, то исчезающий аромат. Сначала он не придал этому особого значения — в Наньгуань повсюду курились благовония, так что запах был неудивителен. Однако, пройдя всего пару шагов, он понял, что этот аромат в корне отличается от обычных благовоний и притом кажется до боли знакомым, будто он совсем недавно уже где-то его чувствовал. Точно! Раньше, когда он развязывал верёвки на том мужчине в красном, от его одежды исходил похожий запах. Неужели этот мужчина в красном неподалёку?
Ли Мусин бросился на поиски по запаху. Сначала аромат был едва уловимым, то возникающим, то пропадающим, но по мере того, как Ли Мусин шёл по следу, он становился всё сильнее. Ли Мусин был полностью сосредоточен на преследовании и совсем потерял бдительность. Обогнув угол стены, он внезапно увидел свет, льющийся из какой-то комнаты. Опешив на секунду, он затем сообразил, что это помещение — как раз то самое место, которое он так долго искал.
— Какой же ты ненаглядный, чего стоишь снаружи?
Под этот слащавый, доводящий до мурашек оклик дверь комнаты распахнулась. Ли Мусин невольно отступил на шаг назад, но увернуться не успел: отвратительный мужчина-проститутка вылетел из-за двери и бросился прямо на него, намертво вцепившись в объятия.
— Господин мой, эта скромница знала, что вы ни за что не захотите уходить! Я ждал вас так долго-долго... Ну же, пойдёмте в комнату, позвольте мне послужить вам ещё разок как следует.
Ли Мусин моментально покрылся мурашками. Густой шлейф благовоний, исходивший от этого мужчины, буквально кружил голову. Собравшись с силами, он оттолкнул его, глубоко вздохнул и вдруг всё понял: тот аромат, который он унюхал, принадлежал не кому иному, как этому самому мужчине-проститутке. Видимо, когда тот проходил мимо, в воздухе остался запах, который со временем просто выветрился. Как бы то ни было, место он всё-таки нашёл.
— Господин...
Мужчина-проститутка протяжно и жеманно затянул голос и снова бросился на него. Ли Мусин торопливо увернулся в сторону, а затем, нахмурившись, произнёс:
— Не подходи... Я спрошу тебя: не видел ли ты договор, который лежал у меня в кармане?
Шан Сян давным-давно знал, что Ли Мусин обязательно вернётся. Услышав изнутри торопливые шаги за дверью, он просто не смог сдержать желание поддразнить мужчину, который только что выглядел так, будто спасается бегством. Он намеренно фальшивым, приторным голоском закричал и бросился на Ли Мусина. Теперь же, услышав вопрос, он одарил его кокетливым взглядом, взмахнул ароматным платком, который схватил для пущего эффекта, и жеманно пропел:
— Да когда же это вы, господин, давали мне какой-то договор? Вы ведь в прошлый раз были до того нетерпеливы! Обняли меня и даже рта раскрыть не дали, сразу принялись раздевать. Мне оставалось только покориться вашей воле: вы сняли с меня верхнюю одежду, потом нижнее белье, а после целовали меня вот здесь... и вот тут... Ой, вы просто ужасны, мои маленькие бутоны от ваших поцелуев даже опухли... Посмотрите, только взгляните...Он произносил фразу и делал шаг ближе к Ли Мусину, при этом стягивая с плеч верхнюю одежду и обнажая полоску белоснежной, гладкой кожи. На ней действительно проступали смутные подозрительные пятна. Ли Мусин, видя, как тот приближается, отступал шаг за шагом, а слушая его всё более и более бесстыдные речи, то бледнел, то зеленел от гнева, даже не заметив, как отступил внутрь комнаты. А когда он разглядел те самые пятна, лицо его залилось ярким румянцем, и его прекрасное лицо переливалось сейчас самыми невероятными и комичными красками.
Шан Сян всё прекрасно видел, и внутри у него уже всё разрывалось от хохота. Он едва сдерживался, его губы изогнулись в улыбке, но плотный слой пудры и румян на его лице ещё не был смыт — толстая корка легла неровно, и выглядело это до невозможности уродливо.
Ли Мусин не смел ни поднять взгляд на его лицо, ни тем более смотреть на обнажённую кожу, уставившись исключительно на его ноги, так что никакой улыбки на лице Шан Сяна он, конечно же, не заметил.
Еле-еле переборов новую волну смеха, Шан Сян снова сделал вид, что бросается на Ли Мусина, и слащаво затянул:
— Господин, вы ведь только что наперебой хвалили, как хорошо ваша служанка вас ублажила, да еще и наградили меня добрым десятком лян серебра. И правда щедро, этого ведь с лихвой хватило бы на три ночи со мной, я вам до глубины души признательна. Вы не представляете, я ведь уже больше месяца с клиентами не принимала никого, так почему бы мне не послужить вам еще разок? Нельзя же позволить вам остаться в убытке, верно?
Заметив движение ног Шан Сяна, Ли Мусин тут же инстинктивно отпрянул назад, а услышав его слова, и вовсе помрачнел лицом. Кто бы мог подумать, что по собственной неосторожности он напился в этом Наньгуане, не просто разделил постель с мужчиной, но еще и с дешевым шлюхом, которого едва ли кто-то вообще захочет, и при этом у него не осталось ни единого воспоминания о случившемся! Это же просто... просто... Не успев додумать, до чего именно это просто, он споткнулся о стул и чуть было не рухнул на пол, но вовремя ухватился за стол. Опомнившись и взглянув перед собой, он увидел, что это безобразное раскрашенное лицо находится от него на расстоянии меньше полуфута, и инстинктивно хлопнул по столу, рявкнув:
— Стоять! Не двигайся!
В этот окрик он вложил немало властной силы, способной внушить трепет без всякого гнева. Стоит ли говорить, что под его началом в Торговом доме Баолай находилось около сотни работников, и без определенной суровости он просто не смог бы держать людей в повиновении. Просто сегодня он сперва потерял бдительность, очарованный тем взглядом, способным забрать душу, а затем внезапно осознал, в какой позорной ситуации оказался перед этим мужчиной легкого поведения. Потеряв душевное равновесие, он поначалу позволил этому шлюху во всем брать верх, но сейчас, охваченный тревогой, он невольно вернул себе привычное грозное достоинство.
Шан Сян и впрямь испугался внезапно прорвавшегося властного порыва Ли Мусина и на мгновение растерялся, застыв на месте. Увидев, что тот больше не приближается, Ли Мусин не пожелал больше говорить с ним ни слова, повернулся и зашагал к кровати. Только тут он заметил, что простыни и одеяла были заменены на свежие, а бросив взгляд в угол у изголовья, он увидел сваленные в неаккуратный ком и небрежно брошенные прежние простыни. Ли Мусин встряхнул простыню и, заметив пятна белой жидкости, которыемым напоминавших ему о совершенном позоре, замер лицом, и волна гнева мгновенно захлестнула его сердце.
Шан Сян в этот момент тоже пришел в себя. Проведя много лет в Наньгуане, он, естественно, был человеком прожженным и ушлым. Наблюдая за выражениями лиц, он сразу понял, что, похоже, перегнул палку. Решив больше не дразнить Ли Мусина, он перевел взгляд и произнес:
— Господин, а как выглядит контракт, который вы ищете? Расскажите, вдруг я его видел?
— Разве ты неграмотен? — гневно бросил Ли Мусин.
Заметив, что от этого крика Шан Сян испуганно вжался в плечи, Ли Мусин почувствовал, как его гнев немного утих. Подумав, что вернуть контракт все-таки важнее, он решил больше не придираться и просто небрежно взмахнул рукой:
— Вот такая большая бумажка. Если видел — принеси господину, и господин не останется в долгу.
Шан Сян шлепнул себя по лбу, изображая внезапное озарение, и протянул:
— Ой, так это просто бумажка! Что ж вы сразу не сказали? Не эта ли?
Он достал из обшлага рукава лист бумаги и помахал им перед носом Ли Мусина.
— Именно она! — обрадовался Ли Мусин и тут же вытащил серебряную банкноту: — Отдай сюда, и эта банкнота твоя.
— А вот и нет.
Шан Сян поднял сияющие влажным блеском глаза и посмотрел на контракт так, словно испытывал к нему глубочайшую любовь:
— Эту бумажку вы дали мне, когда раздевали, сказав, что это залог вечной любви: стоит мне взглянуть на нее, как я вспомню, как хорошо вы ко мне относились. В жизни я еще не встречал человека, который так дорожил бы мной. Я должен бережно хранить ее, пока не состарюсь настолько, что не смогу ходить...
Он не успел договорить, как на лбу Ли Мусина одна за другой вздулись вены. Шан Сян мгновенно понял, что дело плохо: он по неосторожности увлекся шуткой. Испугавшись гнева Ли Мусина, он торопливо поправился:
— Эх, да кто я такой, у меня и причуд-то других нет, люблю лишь пропустить пару стаканчиків! Если кто-нибудь пожелает преподнести мне два кувшина двадцатилетнего Дочь Нунюй, пусть забирает эту бумажку кто хочет.
Ли Мусин тяжело выдохнул и сквозь зубы процедил:
— Хорошо, я дам тебе два кувшина двадцатилетнего Дочь Нунюй, а ты отдай мне контракт.
— По рукам!
Шан Сян расплылся в улыбке и, не говоря больше ни слова, тут же отдал бумагу Ли Мусину.
Ли Мусин никак не ожидал, что этот мужчина-куртизан окажется настолько сговорчивым. Посмотрев в те манящие глаза, он на мгновение потерял дар речи, но тут же очнулся от вида этого безобразного лица. Спрятав контракт, он потребовал:
— Принеси бумагу и кисть, я напишу тебе расписку.
Шан Сян с улыбкой покачал головой:
— Не нужно.
Ли Мусин снова остолбенел:
— Ты что, не боишься, что господин тебя обманет?
Будучи торговцем, он привык все оформлять договорами, поэтому легкомысленность Шан Сяна казалась ему крайне дикой.
— В основе человека лежит честность, а слава торговли зиждется на доверии. Если уж сам великий управляющий торгового дома Баолай Ли станет всех обманывать, то в этом мире вообще не останется никого, кому можно верить, не так ли?
Шан Сян уселся на стул и, наконец избавившись от жеманного тона, заговорил своим привычным низким и бархатным голосом.
— Ты... смеешься... надо мной!
Ли Мусин наконец прозрел: этот продажный мужчина вовсе не был неграмотным — он просто увидел подпись на договоре и специально придержал бумагу у себя.
Шан Сян поднял голову. В его глазах переливался радужный свет, сияя искрами. Эта пронизанная улыбкой сообразительность и проницательность на миг лишили Ли Мусина рассудка, и в туманной полудреме ему послышались четыре тихих слова:
— Ничуть... не... смею.
И это после всего, что он уже сотворил, продолжая притворяться и ломать комедию! Ли Мусин с трудом вернул себе самообладание, больше не смея смотреть в те завораживающие глаза. Однако сдержать бушующий в груди гнев он так и не смог, поэтому тут же взмахнул рукавами и удалился.
Бесцельно поблуждав по Наньгуаню, он наконец отыскал выход и вернулся в свое временное жилище уже после полуночи. Уходил он в ярости, и события сегодняшнего вечера непрерывно крутились у него в голове. Прокрутив всё это снова и снова, он заметил, что по мере размышлений злость куда-то улетучивается, и к моменту возвращения домой он даже почувствовал себя одновременно досадно и смешно.
В конце концов, обдумав всю ситуацию по дороге от начала до конца, он понял, что этот мужчина-куртизан вовсе не был столь вульгарен и льстив, как казалось на первый взгляд. Если тот и ломал комедию, то, судя по всему, единственной его целью были те два кувшина двадцатилетнего Дочь Нунюй. Стоило учесть, что Дочь Нунюй — вино само по себе редкое. Обычно, если у какой-то семьи и имелись запасы такого вина, их приберегали в качестве приданого для дочерей, и на продажу оно почти не поступало, не говоря уже о двадцатилетней выдержке. Подумать только, какая же дочь станет дожидаться замужества до двадцати лет?
На весь Город Шанхэ такое вино водилось разве что на Винокурне Синсы.Говорят, более двадцати лет назад родилась Жуань Цзуйцзюнь — старшая барышня с Винокурни Синсы. Глава винокурни к средним годам не имел сыновей, и появление этой дочери привело его в неописуемую радость. Он единым махом закопал пятьдесят алтарей вина Дочь Нунюй, намереваясь преподнести их старшей барышне в качестве приданого. Кто же знал, что у старшей барышни окажется тяжелая судьба: еще до того, как ей исполнилось пятнадцать лет, ее суженый, с которым они были обручены с малых лет, случайно упал с лошади и погиб. Хоть старшая барышня и не вышла замуж, она последовала древним заветам и три года хранила траур. Когда ей исполнилось семнадцать и трехлетний срок подошел к концу, хозяин винокурни страшно испугался, что у Винокурни Синсы не останется наследников, и решил выбрать среди работников толкового и честного парня, чтобы сделать его зятем, пришедшим в семью жены. На беду, старшая барышня тоже обладала гордым нравом и вовсе не желала выходить за простого работника, бросив ему несколько насмешливых и едких фраз. Кто ж знал, что тот работник примет всё близко к сердцу: напившись допьяна, неизвестно как свалился в реку и больше уже не выплыл. Когда эта история распространилась по всему Городу Шанхэ, нашлись те, кто стал насмехаться над старшей барышней за ее любовь к богатству и презрение к беднякам. В сердцах старшая барышня вышла замуж за нищего ученика, у которого за душой не было ни гроша.
Хотя хозяин винокурни остался крайне недоволен выбором дочери, связавшей жизнь с мужчиной, который совершенно не умел вести дела винокурни, этот книгочей, пусть и бедный, обладал определенной литературной жилкой. Поучившись впотьмах несколько лет, он вполне мог бы добиться ученой степени, и тогда это стало бы великим позором и честью для предков. Вот и стал хозяин содержать бедного ученика в сытости и тепле, лелея сладкие мечты.
К сожалению, хотя у нищего ученика и был литературный дар, его моральный облик оставлял желать лучшего. Проведя два с лишним десятка лет в нищете и лишениях, он изначально засел за учебу лишь в надежде на роскошную жизнь, рассчитывая в один прекрасный день возвыситься. Кто же знал, что счастье само свалится с небес: вот так запросто на нем женилась избалованная барышня! С тех пор на его столе каждый день были мясные блюда, а прислуга ходила за ним по пятам. Он начал жить той самой роскошной жизнью, о которой мечтал, и со временем напрочь позабыл о тех великих устремлениях, что питал в годы нужды. Переняв повадки избалованной золотой молодежи, он целыми днями околачивался то на Восточной улице, то на Западной, пока вскоре не попал под чары какой-то куртизанки из Цзяньфана. Ради того, чтобы угодить этой продажной девке, он даже начал тащить вещи из собственного дома. Бедная старшая барышня с утра до ночи хлопотала по делам винокурни и совершенно ничего об этом не ведала — ровно до того дня, пока не застала их прямо в постели. Старшая барышня тогда взбесилась не на шутку: схватив коромысло, она отходила нищего ученика так, что тот лишь закрывал голову руками и метался из стороны в сторону, и с того дня больше не пускала его на порог.
Поначалу нищий ученик еще пытался изображать раскаяние и горькое сожаление, несколько раз являясь к дому с мольбами, но старшая барышня отказывалась даже взглянуть на него. Поняв, что уговоры бесполезны, он озлобился и стал распускать на стороне слухи, будто старшая барышня — бесплодная калека. Речи эти звучали донельзя грязно и отвратительно. Разве мог отец стерпеть такое оскорбление дочери? От ярости его вырвало кровью, он отправился выяснять отношения с нищим учеником, но тот оттолкнул старика, и он упал так неудачно, что уже не поднялся — так и скончался.
Видя, что ее отец погиб безвинно, старшая барышня испытала невыносимую боль и горе. Ожесточившись до предела, она подала на нищего ученика в суд, сунув чиновнику в руку увесистую пачку денег. Того приговорили за клевету и непредумышленное убийство и упрятали в тюрьму, где спустя всего несколько месяцев он тяжело заболел и умер. С тех пор старшая барышня стала вдовой. Из-за испорченной в Городе Шанхэ репутации те, кто не знал истинных причин случившегося, считали, будто это она свела нищего ученика в могилу, и за глаза и в глаза звали ее Черной Вдовой.
Те пятьдесят алтарей вина Дочь Нунюй, что готовились как приданое, из-за зятя-примака так и не были откопаны — в день свадьбы старшей барышни открыли всего пять алтарей для свадебного пира, а остальные по-прежнему оставались зарытыми в земле. Обремененная дурной славой Черной Вдовы, старшая барышня больше не могла выйти замуж, и глазом моргнуть не успела, как перешагнула двадцатилетний рубеж. С тех пор она целиком посвятила себя управлению винокурней. Когда ей исполнилось двадцать, она извлекла из земли два алтаря вина Дочь Нунюй, выставила их в винокурне и устроила грандиозную дегустацию, объявив, что отныне каждый год в Праздник середины осени будет выставлять ровно по два алтаря на продажу — кто больше предложит, тому они и достанутся.
Двадцатилетнее вино Дочь Нунюй, да еще из знаменитой Винокурни Синсы в Городе Шанхэ! Его аромат был несравненно чистым и густым, оставляя долгое и манящее послевкусие — поистине непревзойденное вино. Каждый год находилось бесчисленное множество желающих заполучить эти два алтаря, и цена за единицу была поистине астрономической.
Обдумав всё это, Ли Мусин невольно подумал, что тот альфонс донельзя умен. Раз он потребовал не тысячелятевую банкноту, а долговую расписку, значит, прекрасно понимал: даже с тысячей ляэров в кармане ему это вино ни за что не купить. Во-первых, нынешний Праздник середины осени уже миновал, а во-вторых, после того как Вдова Жуань застала мужа с любовницей, она дала страшную клятву: отныне ни единой капли вина с Винокурни Синсы не попадет в Цзяньфан. При этом Ли Мусин был одним из немногих, кто имел способ раздобыть это вино — исключительно благодаря их близким личным отношениям с Вдовой Жуань. Как-никак, купеческая жизнь строится на гармонии, приносящей богатство, и Торговый дом Баолай вел дела с Винокурней Синсы уже давно. К Вдове Жуань Ли Мусин на самом деле испытывал глубокое уважение: для женщины было невероятно трудно содержать столь огромную винокурню в идеальном порядке.
Вот только Ли Мусина терзала одна трудность: как ему заикнуться о вине перед Вдовой Жуань? Если он прямо скажет, что вино отправляется в Наньгуань, то, пожалуй, Вдова Жуань тут же выставит его за дверь, вооружившись тем самым коромыслом. К тому же, раз альфонсу понадобилось вино, зачем было так над ним издеваться? Если бы он вот так запросто доставил вино, не остался бы Ли Мусин в дураках?
Ни за что. Ни в коем случае.
http://bllate.org/book/31966/3903456
Готово:
