Ночь становилась всё более оживлённой, ведь на свете существовало лишь одно ремесло такого рода.
Дом терпимости.
Торговля улыбками и телом ради наживы издревле считалась постыдной. Сколько же книжников и ходячих учебников морали осуждали её открыто и шушукались за спиной? Разве не случалось такого, что правители прошлых династий то и дело издавали указы, строго запрещающие посещать подобные заведения под страхом наказания для всех чиновников? И тем не менее бордели не уменьшались, а росли, расцветая пышным цветом по обе стороны великой реки. Повсюду, где обитали люди, всегда находились те, кто открыто или втайне торговал собой. Видя, что запреты не действуют, двор закрывал на это глаза, лишь изредка выпуская очередное повеление о запрете проституции — исключительно ради успокоения той самой братии моралистов.
Неизвестно, с каких пор втайне зародилось мужское продажное ложе. Сначала оно ютилось в тени женского ремесла, но когда мода на однополую любовь захлестнула мир, оно, словно конь, дорравшийся до ночной травы, разом баснословно разбогатело. Мужские бордели отделились от женских и зажили сами по себе. Хотя суть оставалась прежней — торговля, — само слово «проститутка» казалось людям неблагозвучным. Воспользовавшись созвучием, заведения стали называть не иначе как Наньгуань. Самым известным на нынешний день подобным местом был Дом терпимости Шанхэ в Городе Шанхэ.
Город Шанхэ отличался оживлением и с давних пор служил важным перекрестком, где толпились торговцы со всех концов света. Его называли местом, где золото валяется под ногами — глядишь, сумеешь ли подобрать. Любой купец хоть с капелькой сообразительности устремлялся туда словно мотылек на огонь.
В этом мире повсюду, где толпами ходил народ, нравы неизменно складывались свободнее, чем в прочих местах. Прибывавшие в Город Шанхэ со всех уголков земли купцы вели здесь дела, а для деловых встреч обычно выбирали всего три места: чайные, винные лавки и бордели.
В чайные отправлялись те предприниматели, которые еще не были близко знакомы друг с другом. В день первой встречи они друг друга не знали, а потому требовалось хоть немного соблюдать приличия. Стоило помнить, что в торговом деле три части зависят от товара, а семь — от репутации. И эта репутация строилась не только на слухах, но и на собственном имидже — он значил чрезвычайно много. Даже пропахшего медяками купца тонкий аромат чая хоть немного очищал от вульгарности. Когда стороны сходились лицом к лицу, первое впечатление становилось главным шагом к успеху в делах.
После пары-тройки сделок, когда знакомство крепло — а среди мужчин мало кто не любил выпить и поглазеть на красавиц, — те, кто разбирался в вине, перебирались в винные лавки и вели беседы за кубком-другим. Знаменитое абрикосовое вино из Города Шанхэ славилось своим густым ароматом. Если же тонкостями вина никто не заморачивался, деловых партнеров вели прямо в бордель, где через знакомых куртизанок исподволь заводили нужные разговоры. Сделки, заключенные таким образом, почти никогда не срывались.
Неудивительно, что если за один день в Городе Шанхэ заключалась тысяча сделок, то девятьсот контрактов подписывалось за винными столами в домах терпимости.
И всё же, сколь бы важной ни была роль подобных заведений, приличными их назвать не получалось. Для удобства управления власти выделили в Городе Шанхэ особый квартал, называемый Цзяньфан. До тех пор пока тамошние бордели исправно и безропотно платили налоги, чиновники закрывали глаза даже на случаи принуждения девушек к ремеслу.
По этой причине с наступлением темноты Цзяньфан превращался в самое оживленное место во всем Городе Шанхэ. Самой же шумной точкой квартала считались три борделя: Мэйвагуань, Дом Дундань и единственный во всем Городе Шанхэ мужской бордель. Поскольку положение мальчиков-проституток было еще ниже, чем у женщин, у заведения даже не имелось собственного имени — его звали просто по названию местности: Дом терпимости Шанхэ.
И хотя Дом терпимости Шанхэ являлся всего лишь борделем, по своим масштабам Мэйвагуань и Дом Дундань, сложенные вместе, едва ли сравнялись бы с ним одним. Всё потому, что мода на мальчиков захватила всю современную эпоху, отчего и Наньгуань процветал со страшной силой.
В тот день, как только наступил час зажжения фонарей, у входа в Дом терпимости Шанхэ вывесили два больших алых фонаря. На одном красовался иероглиф «Нань», на другом — «Гуань». Между ними висела пустая доска без единой вырезанной буквы — этим подчеркивалось презренное положение продажных юношей.
Ли Мусин подошел к входу, на мгновение замер, подавляя легкое внутреннее неудобство, и лишь затем переступил порог.
Внутри обнаружился тихий и спокойный вестибюль для гостей. Всюду царила идеальная чистота и порядок, никаких лишних украшений — только четверо миловидных мальчишек-слуг дежурили у входа. Заметив гостя, один из них тут же шагнул вперед, отвесил Ли Мусину поклон и произнес:
— Этот господин выглядит незнакомым, вы пожаловали впервые?
Пусть годами они были малы, но из-за долгой службы привратниками успели натренировать глаз.
Ли Мусин действительно оказался здесь впервые. Ожидая услышать после входа привычные для женских борделей раскаты праздных речей и смеха, он несколько удивился, обнаружив лишь четырех мальцов. На долю секунды его охвитило замешательство, но мальчишка тут же уловил эту перемену. Ли Мусин мысленно восхитился: «Какая у этого малого проницательность!» — однако на лице не дрогнул ни единый мускул. Лишь слегка кивнув, он ответил:
— У меня назначена встреча в Павильоне Фанцуй, любезный братец, укажи дорогу.
Мальчик хихикнул:
— Что вы, господин, к чему такие церемонии. Мы, служки, как раз для того здесь и стоим, чтобы провожать почтенных господ, заглянувших в наш дом отдохнуть. Раз вы здесь впервые, то верного фаворита у вас наверняка нет. Желаете, я вам кого-нибудь порекомендую?
— Просто укажи дорогу, братец.
Ли Мусин не испытывал влечения к мужчинам и не любил лишних хлопот. Он небрежно вытащил из рукава серебряную монету в один лян и сунул мальчишке в руку, покупая себе тишину и покой.
Мальчик всё понял. Приняв серебро, он развернулся, показывая дорогу, и бормотал себе под нос:
— Тьфу ты, оказался из тех, кто этим не интересуется. Какая жалость при такой-то внешности. Улыбнись он хоть разочек, местные юноши, глядишь, и сами бы доплатили.
Ли Мусин сделал вид, что ничего не слышит, и последовал за мальчиком в боковую дверь. За ней тянулся извилистый длинный коридор, усыпанный по сторонам бесчисленными цветами и деревьями, чьи ветки и листья покачивались от ветра. Миновав коридор, он всё еще не видел ни души, зато до ушей уже донеслись голоса. Они сливались с переборами струн и нежными звуками духовых инструментов, образуя сладострастную, развращающую слух мелодию. Между цветами и за стволами деревьев по ветру плыл странный аромат — от него даже человек, искушенный в любовных утехах, неизменно терял голову.
Ли Мусин был купцом. В детстве его семья бедствовала, учиться толком не довелось — так, едва мог писать и считать. Достигнув шестнадцати лет, он не преуспел ни в науках, ни в боевых искусствах, да и тяжелой крестьянской работы выносить не мог, а потому устроился счетоводом к дальнему родственнику-купцу. Тот родственник отличался черствым нравом: хоть они и состояли в родстве, Ли Мусина он ни во что не ставил, помыкал им почем зря, бил и постоянно урезал жалованье.
Мусин в те годы был юн, и в душе его жила гордость. Он несколько раз порывался бросить всё и уйти, но каждый раз в решающий момент сдерживался, выполняя работу счетовода с безупречной точностью, так что со временем даже придирчивый родственник не мог найти изъяна. Спустя два года Ли Мусин постиг все премудрости торгового дела своего родича и тайком прокрутил сделку на деньги из оборотного капитала, который тот оставлял на счетах. Это принесло ему около пятидесяти лянов серебра.
После этого Ли Мусин объявил родственнику об уходе. Тот считал его ценным работником и, чтобы удержать, просто не выдал жалование за два месяца. Ли Мусин ушел, даже не потребовав этих денег. До самой своей смерти родственник так и не узнал, что Ли Мусин пользовался средствами со счетов, чтобы сколотить свой первый жизненный капитал.
Пятьдесят лянов — для стартового торгового капитала этого, по правде говоря, было маловато. Но, видимо, у Ли Мусина от рождения имелась склонность к коммерции. Уйдя от родича, он потратил все пятьдесят лянов на местный специалитет — чай. Затем, пробираясь по большей части попрошайничеством, он на себе дотащил мешок с чаем до места, находившегося в пятистах ли от тех мест. Там чай стоил в семь раз дороже. Однако разве стали бы те тамошние чайные дома покупать товар у человека, похожего на бродягу? Ли Мусин, разумеется, не стал соваться туда, где его ждал бы отказ, к тому же купленный им чай оказался самого низкого качества, и солидные заведения на него даже не глянули бы.
Ли Мусин давно всё обдумал. Не боясь трудностей, он продолжал свой путь, выпрашивая подаяние, но стоило ему встретить скромную чайную палатку у дороги, как он предлагал свой товар. Поскольку цены он заламывал низкие, некоторые хозяева охотно соглашались взять немного. Так, шаг за шагом дойдя до конечной точки пути, Ли Мусин распродал почти весь мешок, а его пятьдесят лянов удвоились, превратившись в сотню.
Сто лянов серебра для торгового капитала — всё еще кот наплакал. Ли Мусин выделил три, а вернее тридцать лянов, сначала купил себе приличную одежду из хорошей ткани, а затем нанял двух слуг. Притворившись молодым хозяином солидного торгового дома, он отправился к крупнейшему местному торговцу чаем и заявил, что представляет крупную компанию, у которой есть партия отборного чая, готовая к продаже за восемьдесят процентов от рыночной стоимости. Купец, заметив молодость Ли Мусина, сначала отнесся к нему свысока, но после беседы поразился его зрелости и глубокому знанию торгового дела. К тому же цена действительно выглядела привлекательной, и он заколебался. Правда, хотя название фирмы, названной Ли Мусином, было ему знакомо, дел с ней они никогда не вели, так что опасения оставались. Ли Мусин, конечно же, понял мысли купца и предложил привезти товар заранее — расчет только после осмотра, но расходы по доставке покупатель должен взять на себя. Купец прикинул в уме: даже с учетом собственных затрат на перевозку это выходило на добрый десяток с лишним процентов дешевле, чем закупаться на месте, а оплата после получения товара сводила риски к минимуму, так что он с радостью согласился.
Ли Мусин вернулся с людьми чайного купца в родные края. Дав тем день на отдых, он сам побежал к знакомому крестьяну, выращивавшему чай. Раньше тот крестьянин всегда сбывал товар упомянутому жадному родственнику. Ли Мусин поддерживал с ними хорошие отношения, и перед отъездом они условились, что он оставит за собой партию чая и в течение месяца выкупит ее по высокой цене. Крестьянин хоть и выполнил условие, но сильно нервничал, так как Ли Мусин долго не появлялся, и они уже собирались продать товар кому-то другому. Увидев Ли Мусина, который действительно прибыл за товаром и предложил цену даже на десять процентов выше, чем прежний родственник, крестьянин возблагодарил небеса за то, что они подождали еще пару дней, и поспешил вынести чай. Ли Мусин составил контракт, привлек деревенского старосту в качестве свидетеля и обязался выплатить задаток в пятьдесят лянов, а остаток — в течение месяца. Когда чай вывезли, купец убедился в превосходном качестве товара и выплатил всю сумму целиком, после чего Ли Мусин полностью рассчитался с крестьянами.
В итоге, вычтя тридцать лянов на одежду и слуг, пятидесятиляновый задаток и двадцать лянов на дорожные расходы — всего около ста лянов вложений, — он получил чистую прибыль в тысячу триста шестьдесят четыре ляна.
Он и сам не ожидал, что деньги могут даваться так легко. Просто тамошние торговцы чаем втайне сговаривались о ценах, чтобы продавать товар втридорога, и поступок Ли Мусина фактически оскорбил всех местных купцов. После этого он уже не смел оставаться на том месте, сбежал в чужие края и, обзаведясь достаточным капиталом, открыл лавку всякой всячины, навсегда завязав со спекуляциями. Десять лет честного труда привели к тому, что та маленькая лавчонка теперь превратилась в известный торговый дом в регионе Дяньси.
За эти десять лет он бывал в Городе Шанhэ раз двадцать, особенно за последний год, когда дела филиала пошли в гору и даже обогнали главный дом — он почти не вылезал отсюда.
Ради заключения сделок ему нередко доводилось бывать в кварталах красных фонарей, и о существовании Наньгуаня он слышал давно, но пришел сюда впервые.
Он никак не ожидал, что нынешний поставщик окажется любителем подобного рода развлечений. Если бы не исключительно низкие цены, которые тот заломил, Ли Мусин ни за что не переступил бы порог Дома терпимости Шанхэ.
Даже от одних мыслей об этом внутри всё переворачивалось. Кругом такие же мужчины, с абсолютно одинаковыми телами — он просто не мог постичь, почему кто-то находит удовольствие в близости с лицами своего пола.
Миновав длинный коридор, он увидел ряды кольцеобразно расположенных беседок и теремов, соединенных крытыми галереями. Они плотно окружали высокую сцену, от которой расходились четыре моста, соединявшие террасы по кругу. Звуки струн и флейт, доносившиеся прежде урывками, теперь звучали отчетливо и громко — они явно лились прямо со сцены. Мелодия была мягкой, как шелк, а ее переливы словно трогали струны души, пробуждая в человеке страсть.
Ли Мусин, искушенный в бордельских делах, прекрасно знал о бесчисленных способах обольщения. Эти развратные звуки являлись лишь самым поверхностным приемом. Мыслями он был занят другим и на музыку не обращал внимания, оставаясь к ней равнодушным, однако женское нежное пение, вплетенное в мелодию, всё же заставило его отвлечься. Ему уже случалось видеть мужчин, которые таскали за собой мальчиков-фаворитов для развлечений, и он привык считать, что те одеждой и манерами лишь наполовину или на восемь десятых походят на женщин. Но он никак не думал, что можно скопировать даже голос.
Чем же такие мужчины отличались от женщин?
Сопровождавший его мальчик с улыбкой произнес:
— Господин, небось, опять ломаете голову, хи-хи... Мальчики в нашем доме красивее многих женщин, сыграть на флейте или станцевать — тут и говорить не о чем, но вот в искусстве пения они уступают тамошним сестрицам. Мужской голос, как ни тренируй, всё равно лишен той трепетной мягкости, что свойственна девушкам. Поэтому на сцене поют певицы, специально приглашенные извне.
— Какой же ты языкастый малец, — Ли Мусин легко щелкнул мальчика по лбу и снова сунул ему в руку серебряную монету. — Послушай... когда доберемся до Павильона Фанцуй, веди себя тихо, чтобы по пути не возникало лишних происшествий.
В других борделях стоило ему переступить порог, как женщины тут же обступали его плотным кольцом, и на то, чтобы вырваться и перейти к делам, вечно уходила куча времени.
Мальчик просиял, пряча серебро, и продолжил:
— Уж об этом не извольте беспокоиться, господин. Мальчики из Наньгуаня совсем не похожи на девиц из женских домов. Если вы сами их не позовете, они к вам не сунутся. Правда, с вашей-то природной красотой, даже если звать не станете, найдутся те, кто не удержится и попытается привлечь ваше внимание. Но не бойтесь, раз Сяо Лю прокладывает вам путь, клянусь, никаких заминок не будет!
Вот что значит классическое правило: с деньгами и разговор проще. Заметив, что малыш по имени Сяо Лю сообразителен не по годам и его глазки бегают во все стороны, Ли Мусин невольно подумал о том, как страшна порой бывает молодая смена — сам он в этом возрасте и наполовину не обладал такой изворотливостью.
Пока они разговаривали, Сяо Лю вывел Ли Мусина на высокое сцену-возвышение. Пространство там оказалось очень просторным. Посредине была устроена площадка, разделенная надвое ярко-алым шелковым занавесом. Спереди с десяток юношей плавно танцевали под музыку, а исполнявший главную роль танцор был облачен в пестрые одежды. В стремительном вращении полы его платья взметались, обнажая руки и большие участки белоснежной кожи — от этого ослепительного белого блеска рябило в глазах.
За занавесом сидел ряд музыкантов, а девушка, стоявшая там же, очевидно, и выводила те самые нежные и чувственные рулады.
Перед сценой стояли столики и стулья. Пока что они были заполнены лишь наполовину, но зрелище уже выглядело неприглядно. Большинство мужчин держали на коленях смазливых юношей, громко шутили и сыпали непристойностями. Ли Мусин, услышав всего пару фраз, почувствовал себя неуютно.
Повернувшись, он невольно бросил взгляд на мужчину, запустившего руку под подол одежды сидевшего у него на коленях юноши. Тот залился румянцем, извивал тонкую талию, прищурив глаза, сладостно хихикал и издавал призывные стоны. В самый разгар этой страсти он вдруг встретился взглядом с Ли Мусином. Заметив, что этот незнакомец обладает благородной красотой — соболиные брови, звездные глаза — и превосходит лапавшего его мужчину во сто крат, юноша не удержался и бросил в его сторону томный, полный электричества взгляд. Если бы такое случилось в обычном борделе, Ли Мусин бы и глазом не моргнул, но получить недвусмысленный намек от мужчины — с ним такое происходило впервые. Хотя мальчик и был нежен, как девица, и до крайности трогателен, в душе он оставался мужчиной. У Ли Мусина от этого зрелища едва не замутило в желудке, подступила тошнота, и он поспешно отвернулся, предпочитая больше ничего не видеть. Однако стоило ему повернуть голову, как прямо перед ним оказалось еще с десяток наряженных юнцов, каждый из которых вовсю строил ему глазки, отчего Ли Мусин испуганно отшатнулся на два шага назад.
Сяо Лю отчетливо заметил реакцию Ли Мусина. Подав юношам знак рукой, он не удержался от хихиканья:
— Время еще раннее, гостей мало, так что это всё неприкаянные мальчики, которых еще никто не выбрал. Если кто-то приглянулся, можете просто поманить пальцем. А если никто не по душе — не обращайте внимания и следуйте за мной, Сяо Лю ручается, что никто из них не посмеет встать у вас на пути.
Правила в Наньгуане действовали железные: гости выбирали мальчиков, но не наоборот. Разумеется, если какой-то юноша дослуживался до статуса главной звезды борделя, его вес в обществе возрастал, и тогда он уже сам мог выбирать себе клиентов при случае. Жест Сяо Лю имел скрытый смысл: в прошлом в Наньгуань случалось забредать купцам, не любившим мужчин, но после погружения в атмосферу разврата мало кто мог сохранить стойкость духа. Проводник умел читать по лицам, и раз уж клиент выказал смущение, плевать, что он говорит языком — один знак заставил бы мальчишек окружить гостя. Стоило им ублажить клиента, как щедрые чаевые были гарантированы. С таким, как Ли Мусин, мальчик столкнулся впервые, но раз уж он получил в награду два ляна, то обязан был во всем пойти навстречу желаниям гостя.
Услышав, что парни не станут приставать, Ли Мусин немного расслабился:
— Братец, где находится Павильон Фанцуй?
— Идемте за мной, господин.
Сяо Лю повел Ли Мусина к одному из подвесных мостов. Заметив его жест, мальчишки действительно не стали лезть с ухаживаниями, хотя всё равно косили глаза в сторону Ли Мусина — всё-таки он был статным и видным мужем.
— Павильон Фанцуй — это покои господина Шан Ци, одного из трех главных звезд нашего заведения. Вам, господин, несказанно повезло! Знайте же, господин Шан Ци — самый искусный среди трех главных звезд и ужасно переборчив, заслужить его расположение ох как непросто. Когда вы увидите господина Шан Ци, то непременно решите, что плата в сто лянов серебра за один лишь час беседы — вовсе не грабеж. А уж если решите остаться на ночь, придется доплатить еще тысячу золотых... Умения господина Шан Ци в постели... хе-хе...
На последней фразе мальчишка позволил себе усмешку, от которой разило неприкрытым похотливым душком.
Плата за ночлег в тысячу золотых заставила Ли Мусина изумиться. Даже Дайнять, главная красавица Дома Дундань, стоила вдвое дешевле этого Шан Ци. Как мог какой-то продажный мальчишка цениться столь высоко? Думая об этом, он, несмотря на отвращение к мужским ласкам, всё же загорелся желанием взглянуть на этого Шан Ци. Раз уж тот носил звание главной звезды, он, надо полагать, подобно Дайнять, владел в совершенстве и цитрой, и шахматами, и каллиграфией, и живописью. Интересно, что же это за несравненная красота, заслуживающая ночи ценою в тысячу золотых?
Спустившись с моста, они миновали три беседки и вошли в стоявший у воды терем — это и был Павильон Фанцуй. Мальчик остановился у входа:
— Господин, дальше я провожать не могу, ступайте сами.
С этими словами он удалился.
Ли Мусин одернул одежды, убедившись, что выглядит безупречно, и только тогда переступил порог дворика. К нему тут же бросился другой слуга — губы красные, зубы белые, кожа гладкая и нежная. Внешне он казался куда более привлекательным, чем прежний Сяо Лю.
— Приветствую вас, почтенный господин, осмелюсь спросить, назначена ли у вас встреча?
Выходило, что с этим господином Шан Ци и вправду не так-то просто повидаться. Ли Мусин извлек из рукава письмо и протянул мальчику. Тот развернул его, прочитал и тут же расплылся в улыбке:
— Оказывается, вы гость, приглашенный господином Нином! Прошу наверх, господин Нин прибыл уже давно и беседует о стихах за вином с господином Шан Ци.
О стихах? И впрямь фигура под стать Дайнять, должно быть, одаренная утонченным талантом. Размышляя об этом, Ли Мусин поднялся вслед за мальчиком наверх. У лестницы висела нитяная занавесь, сквозь которую смутно угадывались две фигуры — разумеется, того самого господина Нина и главной звезды Наньгуаня, господина Шан Ци.
Мальчик ловким движением откинул занавесь, позволяя Ли Мусину войти. Тот слегка склонил голову и ступил внутрь, мгновенно оценив обстановку.
— Осенняя хризантема прекрасна лицом, собираю ее лепестки, окропленные утренней росой. Впью это зелье, изгнавшее скорбь, и забуду весь мир, разорвав земные узы...
Чистый звонкий голос принадлежал стоявшему у окна мужчине в белых одеждах. Черные блестящие волосы были небрежно рассыпаны по спине, испуская ауту легкости и покоя. В ярком свете светильников Ли Мусин отчетливо разглядел легкий румянец на щеках белокурого мужчины, который необыкновенно ярко выделялся на фоне белой кожи.
Это действительно был невероятно красивый мужчина с чистейшими чертами лица, но еще реже встречалась его отрешенная аура. По сравнению с главной красавицей Дома Дундань Дайнять он уступал ей яркостью красок, но зато выигрывал за счет благородной осанки. Особенно когда он читал стихи, от каждого его движения исходил густой книжный дух. Если бы не обстановка, никто в мире не поверил бы, что этот человек — продажный мальчишка.
Ли Мусин слегка приподнял бровь, мысленно посмеявшись над собой: с какой стати он сравнивает мужчину с женщиной? Признавая про себя красоту господина Шан Ци, он всё же испытывал отвращение к подобным людям, а потому лишь бегло глянул на него и перевел взгляд на сидевшего за столом господина Нина.
Тот держал в руке кубок с вином, поднес его к губам, но так и не сделал ни глотка. Его глаза были прикованы к стоявшему у окна господину Шан Ци, и в этом взгляде читалось такое безумное обожание, что человек явно перешел в состояние «не вино пьянит, а сам хмелен». Ли Мусин хоть и нечасто виделся с господином Нином, но слыхал, что тот слывет любителем изящной словесности. Сейчас же от его завороженного вида вся эта мнимая утонченность куда-то испарилась.
Господин Шан Ци заметил Ли Мусина с самого момента его появления. Разглядев его лицо, он даже слегка изумился, но тут же дочитал стихотворение до конца. Будучи главной звездой Наньгуаня, он прекрасно знал, как привлечь к себе внимание и как выгоднее всего преподнести свою самую соблазнительную сторону. Однако он никак не ожидал, что Ли Мусин скользнет по нему взглядом и тут же отвлечется, не проявив ни малейших признаков исступления. Лишь слегка ошеломленный на секунду, он быстро сообразил, в чем оплошал. Утонченность ученого и одинокая гордость отшельника годились лишь для литераторов или таких профанов, вроде господина Нина, которые притворяются ценителями. Раз уж этот мужчина пришел сюда по делам с господином Нином, он, несомненно, обычный купец, пропахший медяками, и в искусстве ничего не смыслит. Все его старания оказались метанием бисера перед свиньями.
Сообразив это, Шан Ци тотчас отвесил Ли Мусину почтительный поклон, чуть склонил голову и лукаво повел уголками глаз, источая легкое кокетство. Любой, кто хоть немного разбирался в любовных играх, в этот миг потерял бы рассудок от захлестнувшей его страсти.
— Этот господин, должно быть, и есть почтенный Ли? Шан Ци приветствует вас.
— Господин Шан Ци и впрямь оправдывает свою славу, не удивительно, что господин Нин назначил мне встречу именно здесь, — дежурно отозвался Ли Мусин. На сей раз он даже не удостоил его прямым взглядом, а потому так и не заметил, как в ту же секунду согнутое в поклоне тело Шан Ци на миг задеревенело, а ладони сжались в кулаки и тут же разжались.
Господин Нин наконец пришел в себя, посмотрел на Ли Мусина и громко рассмеялся:
— А вот и вы, господин Ли! Если бы вы опоздали еще немного, я бы и вправду спился в этой обители нежности, и о делах нам бы уже не удалось поговорить.
— Раз господин Нин так говорит, значит, вина и вправду моя. Что ж, выпью три штрафных кубка, — просто и решительно заявил Ли Мусин, сам налил себе три чашки и осушил их одну за другой.
Шан Ци прикусил губу, присел рядом с господином Нином и с легкой улыбкой произнес:
— Господин Нин любит шутить. Все мы здесь зависим от вас, и если вы действительно напьетесь до бесчувствия, что же нам тогда делать?
Господин Нин погладил его по руке и усмехнулся:
— Ах ты, плутишка Сяо Ци, умеешь же говорить. Даже если я лишусь чувств, расстаться с тобой я всё равно не смогу.
— Какой же вы непостоянный, господин Нин. Боюсь лишь, что изо дня в день глядя на Шан Ци, вы со временем пресытитесь, и тогда вам станет тошно даже лишний раз взглянуть на меня. Скажите ведь, господин Ли?
С этими словами Шан Ци перевел лукавый взгляд на Ли Мусина. На его красивом лице отразилось умоляющее выражение — поистине завораживающее зрелище.
Однако Ли Мусин совершенно не умел ценить подобную романтику. На все эти ухищрения Шан Ци он смотрел лишь как на жеманное позерство, вызывавшее у него глубокое отвращение. Чуть промычав что-то в ответ и даже не посмотрев на Шан Ци, он обратился к господину Нину:
— Вино выпито, господин Нин, давайте перейдем к делам.
— Ой, господин Ли, не спешите вы так, — протянул господин Нин. — Мы с малюткой Сяо Ци только-только завели разговор о стихах, вошли во вкус, не портите нам настроение.
Шан Ци лучезарно улыбнулся:
— Господин Ли — гость новый, а я тут ради поддержания беседы прочел стихи о хризантемах. Боюсь, мое невежество могло вас только рассмешить.
— Где уж мне, стоит только взглянуть, как увлеченно слушает господин Нин, и сразу становится ясно, что стихи, прочитанные господином Шан Ци, просто бесподобны, — Ли Мусин сохранял невозмутимый вид. Хотя он и не скрывал своего невежества в поэзии, в его голосе не слышалось ни капли смущения. У каждого свои таланты: если в чем-то одном ты слаб, обязательно преуспеешь в другом, и нет нужды стыдиться своих слабостей или кичиться достоинствами.
— Ха-ха, выходит, господин Ли не питает интереса к поэзии? Моя вина. Придется наказать себя чаркой вина в знак извинения, — господин Нин громко рассмеялся, запрокинул голову, осушил кубок и добавил: — Малыш Ци, ты вечно хвастаешься своей образованностью, так что не вздумай смотреть на господина Ли свысока. В делах он — настоящий талант! Всего за десять лет, начав с пустого места, он создал Торговый дом Баолай, прославившийся на весь Западный Дянь. Кто знает, может, даже этот шелковый халат, что на тебе, куплен через Торговый дом Баолай.
— Как я могу, господин? Любой, кто приходит в наш Наньгуань, — почтенный гость. Каким бы талантливым ни был Шан Ци, я всего лишь человек, торгующий улыбками. Господин Ли столь успешен, что мне остается лишь заискивать перед ним, о каком пренебрежении может идти речь? — произнес господин Шан Ци. Его невероятно тонкие и изящные черты лица омрачились печалью, и в этом притворном самобичевании было свое особое очарование.
— Наказать! Обязательно наказать! — воскликнул господин Нин. Он схватил винный кувшин, наполнил кубок и снова осушил его до дна.
Ли Мусин опешил и в недоумении спросил:
— Господин Нин, вы же ничего плохого не сделали, за что же себя корите?
Господин Нин ответил:
— Виной всему мой язык — заставил малыша Ци грустить, за что, по правде, полагается штрафная чарка. Кто же не знает, что господин Шан Ци из Дома терпимости Шанхэ обладает талантом выше небес и сердцем чистым, как лед. Хоть и попал он в мир продажной любви, но он словно лотос в прядях ила: снаружи запятнан, внутри — бел. Всему свое время, всему свой срок. Прекрасный нефрит, покрытый пылью, однажды непременно вновь засияет. По правде говоря, малыш Ци, это ты слишком горд и не позволяешь никому себя выкупить, а ведь во всем огромном Городе Шанхэ немало желающих это сделать.
— То, что я опустился на самое дно, — лишь горькая судьба. Но я не принимаю её. Настанет день, и я своими силами вырвусь отсюда.
Ли Мусин был поражен. Он и представить не мог, что у этого прекрасного юноши столь твердая воля. До этого момента он действительно недооценивал его, а теперь невольно взглянул на господина Шан Ци с нескрываемым восхищением.
Надо сказать, что в юности Ли Мусин не имел ни гроша за душой, ни влиятельных покровителей — всего, чего он достиг сегодня, он добился исключительно собственным упорством. Поэтому больше всего он ценил и уважал именно тех, кто был готов так же усердно трудиться.
Господин Шан Ци уже пришел в себя. Заметив взгляд Ли Мусина, он прикусил губу и улыбнулся:
— Это единственное мое заветное желание. И чтобы его исполнить, мне по-прежнему нужно полагаться на поддержку господина Нина и господина Ли. Позвольте поднести вам обоим по чарке. Буду искренне благодарен, если в будущем вы будете почаще заглядывать в Павильон Фанцуй.
Сказав это, он осушил свой кубок и, склонив голову, отер рукавом капельку вина с губ. В опущенных глазах мелькнуло торжество. У главной звезды борделя есть свои секреты: какой бы ни был у человека нрав, стоит лишь его раскусить, и найти подход становится проще простого.
Дальше беседа потекла легче. Ли Мусин, впечатленный решимостью господина Шан Ци, проникся симпатией к этому красивому мужчине. В ходе разговора он то и дело ловил на себе его взгляд, и всякий раз господин Шан Ци тут же откликался легкой улыбкой, словно освежающий ветерок, отчего Ли Мусину становилось невероятно приятно на душе. Он даже забыл, что перед ним — мужчина легкого поведения, и общался с ним так, словно они были старыми друзьями, ведущими непринужденную беседу.
За десять лет ведения дел Ли Мусин исколесил весь свет. Хотя книжной мудрости в нем было немного, его кругозор был шире, чем у обычных людей. Он начал рассказывать о нравах и обычаях в дальних краях, чем мгновенно приковал внимание господина Шан Ци. Тот невольно стал еще более обходительным, что вызвало сильную ревность у господина Нина. Когда господин Шан Ци в очередной раз улыбнулся Ли Мусину, Нин нарочито громко воскликнул:
— Эх, малыш Ци, малыш Ци! Вижу, ты нашел нового фаворита и забыл о старом? Мой кубок пуст уже довольно долго, а никто и не спешит его наполнить.
Господин Шан Ци спохватился, тихо рассмеялся, поднял кувшин и, наливая вино, ответил:
— Господин Нин, вы несправедливы. Я с малых лет в этом заведении и, кроме нашего Города Шанхэ, ничего не видел. А тут такой случай — господин Ли любезно согласился просветить меня, вот я и заслушался. К тому же, вы, господин Нин, — постоянный гость, а господин Ли — новый. К новым гостям нужно проявлять больше внимания. А если вам хочется выпить и лень самому поднять кувшин, вы просто попросите — неужели вы считаете меня чужим человеком?
Господин Нин расхохотался и сказал Ли Мусину:
— Видите, господин Ли? Ну посмотрите! Стоило мне сказать лишь слово, как он тут же выдал целую тираду, да еще и каждое слово — чистая правда. На него и сердиться невозможно, остается только смеяться. Жаль, нельзя взять его в охапку и как следует потискать, интересно, какие бы оправдания он тогда нашел своим словам.
Ли Мусин тоже усмехнулся:
— Господин Шан Ци — человек невероятно находчивый, неудивительно, что господин Нин настоял на встрече именно в Павильоне Фанцуй. Но раз уж так вышло, я не смею красть ваше время, господин Нин. Может, подпишем контракт сейчас, чтобы вы могли поскорее заняться делами?
— Господин Ли прав, совершенно прав, — господин Нин задумался, а потом махнул рукой: — Малыш Ци, неси скорее бумагу и кисти. Позже я как следует проявлю к тебе свое внимание.
Господин Шан Ци сделал вид, что страшно смущен: его лицо окрасилось в нежный цвет цветущего лотоса.
— Господин Нин, раз уж у вас с господином Ли деловой разговор, зачем же впутывать меня?
Он прошел в дальнюю комнату, принес бумагу, тушь, кисти и чернильный камень, расставив все на письменном столе.
— Господа, беседуйте, а я пока выйду.
С этими словами он бросил на господина Нина такой взгляд, что тот едва не лишился чувств, а затем одарил Ли Мусина легкой улыбкой и, отодвинув жемчужную занавесь, вышел.
— Господин Нин… господин Нин… — Ли Мусин окликнул его несколько раз, прежде чем тот вернулся в реальность.
— Ну и соблазнитель же он… — протянул господин Нин. Увидев, что Ли Мусин сохраняет полное спокойствие, он восхищенно покачал головой: — Вижу, господин Ли, вы человек недюжинный, раз даже при такой красоте перед глазами остаетесь невозмутимым.
Ли Мусин лишь беззаботно улыбнулся:
— Господин Шан Ци, несомненно, прекрасен, как небожитель, просто у меня нет к этому тяги. Господин Нин, я ознакомился с образцами, которые вы принесли позавчера. Это действительно первоклассный товар, да и цена справедлива. Если у вас нет других условий, давайте на этом и порешим.
Господин Нин наконец вернулся к деловому тону:
— Господин Ли, вы человек решительный. У меня нет иных требований, лишь одно: вся «Красная парча», которую в будущем будет продавать Торговый дом Баолай, должна поставляться исключительно красильней Нин. Если согласны, считайте, что сделка состоялась.
— Согласен, — тут же кивнул Ли Мусин. — Но в контракте должно быть четко прописано: все товары, поставляемые красильней Нин, должны соответствовать качеству образцов. Если в каждой тысяче рулонов «Красной парчи» окажется более трех единиц брака, Торговый дом Баолай оставляет за собой право немедленно расторгнуть сотрудничество.
— По рукам.
Затем они детально обсудили вопросы транспортировки, расчетов, контроля качества и другие нюансы, наконец закрепив все положения договора. Взяв кисти и обмакнув их в тушь, они скрепили черным по белому два экземпляра контракта, поставили подписи и печати — дело было сделано.
А господин Шан Ци, выйдя за жемчужную занавесь, взглянул на едва заметные тени внутри, и на его губах заиграла коварная улыбка. Он подозвал мальчика, который ранее привел Ли Мусина.
— Господин Шан Ци? — мальчик подбежал и, потупив взор, замер в ожидании распоряжений.
— Жун-эр, сходи… а потом… — Шан Ци наклонился и что-то зашептал мальчику на ухо.
Выслушав его, мальчик поднял голову, в его глазах отразилось замешательство:
— Господин Шан Ци, зачем это?
— Меньше вопросов, марш выполнять! — прикрикнул Шан Ци, и лицо его помрачнело.
— Слушаюсь, — мальчик не посмел больше спрашивать и бросился выполнять приказ. Вскоре он принес кувшин вина.
Шан Ци подождал снаружи, а когда увидел, что мужчины закончили подписывать контракт, дождался удобного момента и вошел внутрь. Он с очаровательной улыбкой произнес:
— Поздравляю господ с успешной сделкой! Прежнее вино уже выпито, и я принес лучшее абрикосовое вино нашего заведения, чтобы отпраздновать ваш успех.
— Такое вино грех не выпить! Ха-ха, малыш Ци, разливай же! — господин Нин спрятал контракт и погладил Шан Ци по бедру. — Все же ты самый понимающий, знаешь, чего я хочу.
Шан Ци извернулся, кокетливо фыркнул и ответил:
— Господин Нин, вы вечно ищете повод прикоснуться. Эту чарку я сначала поднесу господину Ли.
— Ц-ц-ц, малыш Ци, ты явно выказываешь предпочтение. Не забывай, кто сегодня твой спонсор, — господин Нин немного разозлился, крепко обнял Шан Ци за талию и несколько раз сильно сжал.
Шан Ци поморщился от боли, легонько шлепнул господина Нина по руке и произнес:
— Я уважаю господина Ли за его благородство. Как только господин Нин избавится от этой своей привычки к легкомыслию, я первой же чаркой почту вас.
Господин Нин сменил гнев на милость, еще крепче прижал Шан Ци к себе и рассмеялся:
— Раз так, то пусть лучше все остается как есть. Я лучше откажусь от этого вина, чем отпущу тебя из объятий. Господин Ли, пейте, не стесняйтесь.
Ли Мусин видел, что похоть господина Нина разыгралась не на шутку, и наблюдать за обнимающимися мужчинами ему стало совсем не по себе. Он залпом осушил кубок и сказал:
— Весенняя ночь стоит тысячи золотых, а мешать чужому счастью — грех. Господин Нин, позвольте откланяться.
Он повернулся и направился к выходу, но едва отодвинул жемчужную занавесь, как почувствовал резкую дурноту. Голова пошла кругом, ноги подкосились, и он рухнул на пол.
— Господин Ли! — воскликнул господин Нин и бросился к нему на помощь.
Шан Ци хлопнул в ладоши и сокрушенно произнес:
— Ой, дырявая моя память! Это лучшее абрикосовое вино, но оно и самое крепкое. Господин Ли и так уже выпил немало, видимо, не сдюжил, захмелел. Жун-эр! Жун-эр! Скорее сюда!
Мальчик, уже поджидавший снаружи вместе с двумя другими слугами, тут же вбежал внутрь.
— Господин Ли пьян. Отнесите его в задний двор, уложите в тихой комнате, пусть хорошенько выспится.
— Слушаюсь.
Жун-эр и двое других мальчиков поспешно вынесли Ли Мусина. Господин Нин небрежно бросил им слиток серебра:
— Позаботьтесь о нем как следует, слышите?
Шан Ци притянул господина Нина к себе:
— Господин Нин, не волнуйтесь, Жун-эр и остальные очень расторопны. Ну же, как вы можете думать о посторонних в такой момент? Я сейчас обижусь.
— Малыш Ци уже не терпится? Ха-ха-ха… — господин Нин подхватил Шан Ци на руки и понес вглубь комнат. Вскоре оттуда донеслось прерывистое дыхание.
http://bllate.org/book/31966/3903455
Готово:
