В городе Таохуа было не только множество персиковых цветов, но и лотосов в изобилии. Один за другим пруды с лотосами тянулись бескрайней зелёной гладью. Достаточно было пустить по воде лодочку — и она тут же исчезала в зарослях цветов. А на берегу непременно оказывалась корзина, доверху набитая молодыми лотосовыми коробочками, и ещё целая охапка свежих лотосовых листьев. Цуй Сяомянь даже сорвала несколько бутонов красного лотоса, которым суждено было раскрыться лишь на следующий день, чтобы поставить их дома в вазу.
Даже Сяо Я удивлялась: откуда у этого лысого мальчишки-поварёнка такая страсть ко всякой зелени и цветам? Стоило где-нибудь за пределами кухни раздаться голосу цветочницы, как Цуй Сяомянь тут же выскакивал на улицу и возвращался с охапкой розовых и алых цветов.
В полдень пришли три столика гостей. Помимо заранее заказанных блюд, повар Цуй приготовил каждому столу ещё и угощение от дома — «Жаркое из пруда».
Взяли крупных пресноводных улиток, водившихся в Персиковом пруду, вымочили их, чтобы убрать тину, и нарезали тонкими ломтиками. Добавили свежие очищенные зёрна лотоса, кубики тыквы и белой дыни, свежие чешуйки лилии и всё это быстро обжарили на сильном огне. Подавали на белоснежной фарфоровой тарелке, на дно которой уложили один сочно-зелёный лотосовый лист. Блюдо получилось невероятно изящным: сладковатая нежность лотосовых зёрен переплеталась с мягкой кремовостью тыквы, а во рту всё это превращалось в хрустящую, сочную свежесть. После нескольких тостов и обильных блюд гости с удовольствием пробовали это, на первый взгляд простое, «Жаркое из пруда» — и сразу чувствовали, как тяжесть и жирность уходят, оставляя лишь лёгкость и прохладу.
Увидев, как все в восторге от этого импровизированного угощения, Цуй Сяомянь вдруг загорелась идеей: следующий частный ужин стоит посвятить теме летнего лотосового пруда!
За всю свою жизнь она готовила множество блюд, но никогда ещё не устраивала тематических ужинов. То есть в этот раз все блюда должны быть выдержаны в единой концепции — «летний лотосовый пруд».
Решимость вспыхнула в ней с такой силой, что она тут же принялась строить планы: десять дней — и не больше! За это время она должна разработать новые рецепты!
Хэ Юань обычно возвращался домой глубокой ночью, но в последнее время он уходил рано утром и часто не возвращался вовсе. Когда он уходил по утрам, Цуй Сяомянь ещё спала, а когда возвращался ночью — она уже крепко спала.
Прошлой ночью он вновь не пришёл домой и появился лишь на следующее утро. Едва переступив порог, он услышал весёлый смех во дворе: госпожа Гу как раз стригла Цуй Сяомянь.
Та повязала себе на шею кухонный фартук вместо накидки, чтобы собирать остриженные волосы. Утреннее солнце ещё не припекало, но уже согревало, и её белоснежное личико порозовело от тепла.
Госпожа Гу не надела маску и, стригя, непрерывно болтала. Видимо, рассказала что-то смешное — маленькая лысая голова смеялась так, что глаза превратились в две узкие лунки.
Эта улыбка была не привычной хитрой ухмылкой Цуй Сяомянь, а совершенно невинной, детской — такой, какой и полагается быть у ребёнка её лет.
Хэ Юань посмотрел на неё и вдруг вспомнил тот случай, когда она пробралась в его комнату, чтобы украсть его нижнее бельё. Он тут же почувствовал, что, возможно, поспешил с выводами. Как такое чистое, наивное дитя может знать о подобных вещах? Наверняка её кто-то научил! И, скорее всего, это была сама госпожа Гу — тридцатилетняя женщина с кучей детей, которая ещё и вышивает на мужском белье всякие грибочки да огурчики. Уж она-то точно могла испортить его маленькую ученицу.
Хэ Юань теперь чувствовал себя как заботливый родитель, который всегда считает своё чадо безгрешным, а виноватыми — всех вокруг.
С самого детства он сам стриг голову Цуй Сяомянь. А теперь, всего на день с небольшим отсутствуя, обнаружил, что его привилегия перешла в чужие руки.
В общем, госпожа Гу ему сейчас сильно не нравилась. Он уже собирался незаметно проскользнуть в дом, как вдруг Цуй Сяомянь сама подбежала к нему, всё ещё с фартуком на плечах.
— В кухне есть каша из риса с лотосовыми листьями. Налить тебе миску?
Цуй Сяомянь кланялась и улыбалась, жаль только, что хвостика у неё нет — иначе она бы им радостно виляла. Так и пришлось ей помахать белым фартуком вместо хвоста. Ведь виновата-то она сама! Лучше сразу сдаться: «Ты старше, я младше; ты выше, я ниже; ты худой, я толстая — я признаю своё поражение! Если ты всё ещё будешь упрямиться и изображать холодность, давай лучше расстанемся».
Уголки губ Хэ Юаня слегка приподнялись, вычертив приятную дугу, но тут же лицо его снова стало суровым:
— Принеси кашу мне в комнату. Если завтра в полдень не будет заказов, поедем в храм Таохуа. Один монах хочет с тобой встретиться.
Эти слова ясно давали понять: «История с бельём забыта. Я не стану держать зла на ребёнка».
Кашу варили из свежих лотосовых листьев. Один большой лист разрезали пополам, одну половину нарезали квадратиками и варили в чистой воде, пока и вода, и лист не пожелтели. Затем лист вынимали и выбрасывали, добавляли в отвар круглый рис и кусочки сахара-рафинада, доводили до кипения, а потом томили на слабом огне. Крышку снимали, а горшок накрывали второй половиной свежего листа, чтобы каша впитала больше аромата. Перед подачей посыпали несколькими ягодками годжи — так каша становилась не только вкусной и ароматной, но и полезной для летнего зноя: она утоляла жажду и выводила излишки влаги из тела.
Цуй Сяомянь тайком взглянула на Хэ Юаня. Тот, кажется, становился всё более избалованным: всего несколько дней не ночевал дома, а уже губы потрескались, и лицо потеряло прежнюю свежесть.
Она наблюдала, как он выпил первую миску каши, и тут же налила вторую. Хэ Юань осушил и её — и лишь тогда почувствовал, что силы вернулись. Цуй Сяомянь не ошиблась: последние дни он плохо спал и ел, во рту появились язвочки. Всё дело в том, что его желудок уже привык к её стряпне, и любая другая еда казалась безвкусной.
— Раз ты не хочешь идти в женскую школу, я буду учить тебя дома сам. Не хочу, чтобы ты целыми днями общалась с неподходящими людьми и набиралась всякой дряни.
Цуй Сяомянь понадобилось около пяти секунд, чтобы переварить эти слова. Всё сводилось к той же истории с бельём! Он хотел исправить её моральные устои! «Да ну тебя! Кто у меня вообще есть, кроме тебя? Если я и порчу нравы, то только под твоим влиянием!»
— Э-э-э… Ты ведь так занят, и я тоже очень занята. Может, не стоит?
— Нет. Начиная с сегодняшнего вечера, после ужина уроки! Сейчас пойду купить тебе подходящие книги.
Цуй Сяомянь и пальцем ноги понимала, какие книги он купит: наверняка «Наставления женщинам» и «Правила для учеников» — самые популярные тексты для девочек и детей в Династии Дачэн.
Она безжизненно рухнула на стул. Лучше бы она не лезла с мирными предложениями!
Если спросить у восьмилетнего ребёнка в древности, что самое ужасное в жизни,
то ответ будет однозначен: индивидуальные занятия!
А если спросить, что самое мучительное,
то ответ будет: бесконечные индивидуальные занятия без сна и отдыха!
— Если старший стоит, младший не должен садиться. Если старший сел, младший садится только по приглашению. Перед старшими говори тихо, но не шепчи, иначе речь станет неслышной…
Хэ Юань явно решил за кратчайший срок исправить извращённую душу Цуй Сяомянь и впихнул ей в голову весь текст «Правил для учеников» целиком. Наверняка в детстве его самого так мучил учитель, и теперь он мстил всему миру через свою ученицу.
Было уже далеко за полночь, а Хэ Юань и не думал отпускать её спать. Цуй Сяомянь, еле держа глаза открытыми, смотрела на него и вдруг увидела, как один Хэ Юань превратился в трёх. Она изо всех сил пыталась раскрыть веки, слушая, как он продолжает:
— Не будь привередлив в еде, ешь в меру, не переедай. В юном возрасте не пей вина, опьянение — величайший позор…
«Всё это обман! — думала про себя маленькая лысая голова. — Он сам ни одного правила не соблюдает: и еду выбирает, и пьёт вино. А требует от меня! Это же принудительное обучение — настоящее преступление против просвещения!»
Хэ Юань краем глаза заметил её ворчание и, не прекращая читать: «Не приближайся к местам драк и скандалов, не расспрашивай о порочных делах…», метнул указку, и та со свистом врезалась прямо в лысый череп Цуй Сяомянь.
— Ай! — вскрикнула та и рухнула на стол, будто вот-вот испустит дух.
Если спросить, что на свете самое страшное,
то ответ будет: учитель, владеющий боевыми искусствами!
А если спросить, какое оружие самое ужасное,
то ответ будет: указка, превращающаяся в летящий клинок, от которого невозможно увернуться!
Утром, проспав всего два часа, Цуй Сяомянь была швырнута на спину коня. Она потёрла свежие шишки на голове и безжизненно пробормотала:
— Мне всего восемь лет… Мне нужно спать…
Голос Хэ Юаня прозвучал холодно, как у директора, которому только что урезали премию:
— До храма Таохуа ехать полчаса. Спи в дороге!
С этими словами он вытащил из-за пазухи верёвку и крепко привязал Цуй Сяомянь к седлу, чтобы та не свалилась, даже если заснёт.
Цуй Сяомянь была в отчаянии. «Это же настоящий тренер-садист! Неужели я умру из-за одной пары трусов?»
«Мне всего восемь лет! Я хочу весёлое детство!»
Конь Уцзинь шёл медленно по улицам — ещё не выезжая за город. Его величественный вид привлекал внимание прохожих. Цуй Сяомянь надеялась, что кто-нибудь из них проявит сочувствие и остановит это жестокое обращение с ребёнком.
Вот наконец люди начали перешёптываться! Цуй Сяомянь обрадовалась.
— Это же главный и младший повара из «Учителя и ученика»! Наверное, младший опять шалит, вот учитель и решил как следует проучить его.
«Да что ты такое?» — мысленно возмутилась она.
— Детей надо воспитывать строго! Иначе вырастут безалаберными. На его месте я бы тащил парнишку за конём, пусть бежит следом!
«Да ты вообще кто по жизни?»
Перед лицом такой жестокости взрослых Цуй Сяомянь решила принять мученический вид и запела:
— Хотя я всего лишь овечка,
Моя смекалка — чудо света.
Пусть небо высоко — я не боюсь,
Я каждый день гонюсь за солнцем.
Нет в мире бед, что сбили б мой задор,
Нет опасностей, что вызвали бы страх.
Пусть волки гонятся — мне всё равно,
Я воспринимаю это как игру.
В любое время я смеюсь от души,
Моя улыбка летит, как птица.
Пусть иногда я падаю —
Я встаю и никогда не унываю!
Вот снова заговорили люди! Цуй Сяомянь уже готовила сладкую улыбку.
— Это же главный и младший повара из «Учителя и ученика»! Какой послушный мальчик — учится верховой езде и даже привязался к седлу для безопасности!
«Держи от меня открытку „Хороший человек“!»
— Какой милый ребёнок! Родители так его берегут, даже верёвочку привязали. На его месте я бы держал его на руках — так и нянчил бы!
«Держи две открытки „Хороший человек“!»
…
Видимо, детский голос Цуй Сяомянь был слишком хорош, и Хэ Юань не выдержал:
— Если ты — овечка, то кто я?
Цуй Сяомянь улыбнулась:
— Меее~
«Не скажу! Сам догадайся, серый волк!»
Как только они выехали за город, Уцзинь показал свою настоящую силу и понёсся галопом. Цуй Сяомянь сразу стихла — ни петь, ни блеять не стала. Хэ Юань обернулся и увидел, что она уже спит, прислонившись к его спине.
Во сне маленькая лысая голова ничем не отличалась от обычного ребёнка: длинные ресницы слегка дрожали, а из уголка рта струилась блестящая ниточка слюны. Она была похожа на кусочек натурального, экологически чистого мяса ягнёнка.
Только у ворот храма Таохуа Хэ Юань натянул поводья, спешился и развязал верёвки, чтобы снять Цуй Сяомянь с коня. Та уже проснулась, и её глазки бегали, вынашивая очередную проделку.
— Учитель, меня так долго привязывали, что ноги онемели. Я не могу идти.
— Иди сама. Не надейся, что я тебя понесу.
Цуй Сяомянь надула губы и мысленно выругала мать Хэ Юаня, но, ковыляя, поплелась к воротам храма.
Хэ Юань посмотрел на неё. Малышка, похоже, не притворялась — её пухлые ножки действительно онемели. Он схватил её за шею, поднял вверх, и Цуй Сяомянь, болтая руками и ногами, словно поросёнок на вертеле, была занесена в храм Таохуа.
Монах-привратник уже спешил навстречу:
— Господин Хэ, старец Чжидзюэ ждёт вас в своей келье.
Цуй Сяомянь вновь увидела того самого монаха, похожего на паровой пирожок. Увидев Хэ Юаня, Чжидзюэ обрадовался, а увидев ещё и Цуй Сяомянь, висящую в воздухе, обрадовался ещё больше.
— Вчера ночью мне приснилось, будто Золотой Мальчик с лотоса Бодхисаттвы Гуаньинь нисходит на землю. И вот сегодня он действительно явился к нам! Это поистине радостное знамение!
«Да ладно! — подумала Цуй Сяомянь. — Такое явно не правда. Монахи теперь врут без зазрения совести? Будда знает, как ты такой?»
«Видимо, друзей выбирают по себе: даже в рясе друг Хэ Юаня не похож на святого».
— Замолчи! — оборвал его Хэ Юань. — Я не пришёл, чтобы освящать что-то или заказывать молебен. Всё это пустая болтовня, за которую я не заплачу ни монетки. Мы ещё не завтракали — принеси нам постную еду.
Он бросил Цуй Сяомянь на землю и уселся на самый мягкий из валявшихся циновок.
http://bllate.org/book/3189/352549
Готово:
