Луна поднялась над верхушками ив, возвещая приход долгой ночи. Девушки, покачивая бедрами, вышли из Павильона Пиньфан, обдавая прохожих тонким ароматом своих шелковых платков и кокетливо прикрывая рты ладошками, чтобы скрыть хихиканье. Высоко висели красные фонари, свет свечей был ярок, как днем, а в отблесках света витали дурманящие запахи вина и женских чар. Ночной ветерок колыхал шелковые занавеси, и этот сплошной алый цвет пьянил взоры и смущал сердца; даже через пол-улицы можно было расслышать, как позвякивают под карнизами ветряные колокольчики в такт доносящейся музыке. Внутри павильона куртизанки перебирали струны цитры, оглашая зал чистым звоном, танцовщицы взмахивали цветастыми рукавами, а поток гостей не иссякал: шум и смех перемежались стуком чарок.
Едва приблизившись к Павильону Пиньфан, который славился как лучший дом развлечений в Поднебесной, Янь Цанлин нахмурился так, будто его лицо обдали печной сажей:
— То, что ты называл поиском развлечений — это поход сюда?
Лэ Цзыю, вертя в руках невесть откуда взявшийся веер, ткнул им в грудь Янь Цанлина и виновато улыбнулся:
— Ну разумеется! Мы уже обошли несколько улиц, а у тебя брови все еще сдвинуты к переносице, вот я и привел тебя сюда.
— Если хотел развлечься сам, так и сказал бы, нечего меня втягивать, — Янь Цанлин недовольно фыркнул и развернулся, собираясь уйти. Но раз уж они добрались до порога, Лэ Цзыю ни за что не отпустил бы его — даже под страхом смерти он затащил бы его внутрь.
Лэ Цзыю скосил глаза на девушек, встречавших гостей у входа. Те сразу смекнули, что к чему, и с улыбкой устремились навстречу. Сделав голоса как можно более нежными, они, словно лишенные костей, прильнули к Янь Цанлину и, подталкивая его, затянули внутрь Павильона Пиньфан.
— Господин, не стоит так стесняться, сегодня ночью у нас Фестиваль Цветов Гибискуса, вы точно останетесь довольны.
— Именно так, господин! Фестиваль Цветов Гибискуса проходит лишь раз в три года. Вас ждут не только выступления наших лучших артисток, но и возможность приобрести чистых дев, вы ничуть не пожалеете о визите.
Девушки наперебой щебетали, и одурманенного их напором Янь Цанлина уже привели во внутренний двор. Усадив его в кресло с приветливыми улыбками, они забрали щедрые чаевые от Лэ Цзыю и, одарив их томным взглядом, удалились.
Когда Янь Цанлин опомнился, он уже сидел перед сценой под открытым небом. Небо, подобно необъятному куполу, укрывало округу, перед ним плескалось озеро, а зеленые лотосы лениво покачивались на ветру. В центре водной глади возвышалась круглая Платформа Нефритового Снега. Под светом луны платформа излучала мягкое сияние, которое туманило взгляд, уже опьяненный вином и женской красотой.
— Красиво, правда? — чтобы Янь Цанлин остался здесь по своей воле, Лэ Цзыю, постукивая веером по ладони, принялся расхваливать это место. — Когда Династия Хуань только строилась, благодаря талантам хозяйки Ло Сюэхуан этот бордель превратился в лучший музыкальный дом в стране. Он пользовался такой благосклонностью самого первого императора, Хуань-у-ди, что был удостоен титула Первого Павильона Поднебесной. А эта Платформа Нефритового Снега — главная гордость павильона. Говорят, на нее могут подняться лишь те, кто обладает выдающимся талантом и красотой, одно без другого здесь невозможно. Только вот за сотню лет музыкальный дом снова скатился к старым порядкам и превратился в обычный публичный дом, жаль, очень жаль. Но ничего страшного, — видя, что лицо Янь Цанлина снова напряглось, Лэ Цзыю поспешно сменил тему, — прийти сюда полюбоваться видами и послушать музыку тоже неплохо. Говорят, на этом Фестивале Цветов Гибискуса можно многому научиться, расширить кругозор.
Янь Цанлин насмешливо скривил губы. Лэ Цзыю потратил столько сил на уговоры, что если он сейчас уйдет, это будет невежливо. Пришлось, скучая, зевнуть и, закинув ногу на ногу, начать чистить личи, которые лежали на столике, отправляя их в рот одну за другой и громко чавкая. Лэ Цзыю, подобострастно улыбаясь, принялся очищать фрукты для друга, не переставая расхваливать Павильон Пиньфан.
Все гости уже расселись, огни вокруг внезапно приглушили, и на Платформе Нефритового Снега из-за белых вуалей появились красавицы. Они пели, играли на инструментах или кружились в танце, демонстрируя невероятное мастерство, что вызывало бурные овации у публики. Аплодисменты напоминали морской прибой, становясь всё громче. Лэ Цзыю с удовольствием наблюдал за происходящим, покачиваясь в такт музыке с восторженным лицом.
Однако, несмотря на такую красоту перед глазами, Янь Цанлин оставался равнодушным. Он развалился в кресле, подперев щеку рукой и с тоской глядя на якобы непревзойденных красавиц. В его глазах никакая красота не могла сравниться с тем юношей в синих одеждах, которого он встретил когда-то давно.
Тот человек склонил голову, улыбаясь, его взгляд мягко скользил по сторонам, а тонкие пальцы медленно протягивали горячий обед...
— Му Цин, эй, очнись!
Удар веером по макушке заставил Янь Цанлина вздрогнуть. Он подпрыгнул в кресле:
— Что такое?!
Лэ Цзыю опешил, но поспешно усадил ванъе, на которого уже косились окружающие, и, прикрывшись веером, хихикнул:
— Я спрашиваю, что с тобой? Ты даже спектакль смотреть не можешь, витаешь в облаках. Если не хочешь смотреть, так и скажи, я не заставляю.
— Ладно тебе, — Янь Цанлин пришел в себя, отмахнулся и, поправив одежду, сел ровно. — Я твой характер знаю. Если я сейчас уйду, завтра ты выгребешь всё вино из моего поместья.
Пока он говорил, его взгляд наконец сфокусировался на Платформе Нефритового Снега, и он замер. Занавеси, скрывавшие сцену, были подняты, и под звуки нежной музыки на платформу, ступая босыми ногами по мостику, вышли десятка полтора человек. Они выстроились в идеальный круг — мужчины и женщины, чья внешность варьировалась от ослепительной до демонически притягательной. Их наряды были весьма откровенны, обнажая бледную кожу. Двое, стоявшие в центре, были самыми прекрасными, а чем дальше от края, тем зауряднее становилась внешность остальных.
— Что это за представление? — Янь Цанлин, не знавший порядков борделей, нахмурился.
— Ха, ты этого не знаешь! — Лэ Цзыю воодушевился, постучал веером по ладони и с гордостью пояснил: — Этот Фестиваль Цветов Гибискуса лишь на словах для ценителей искусств, а на деле, если называть вещи своими именами — это торговля людьми.
Янь Цанлин напрягся, его брови сошлись на переносице:
— Торговля людьми? — в его взгляде промелькнул гнев.
— Эй, не злись, — Лэ Цзыю, знавший нрав друга, прижал веер к его груди и понизил голос: — Ты же знаешь, какие сейчас тяжелые налоги, многие семьи живут в нищете. Большинство из тех, кого здесь продают, были отданы в бордель родителями, которые не могли их прокормить. Конечно, продажа себя — вещь негуманная, но жизнь в доме знатного человека все же лучше, чем голодная смерть вместе с родителями. Не нужно предаваться жалости, у каждого свой путь. Ты не сможешь спасти всех.
Эти слова подействовали на Янь Цанлина как ушат холодной воды. Его сердце сжалось от горечи: народ страдает, а он, ванъе этой династии, не в силах ничего изменить.
— Ладно, хватит. Посмотри, нет ли кого приглянувшегося, выкупишь в поместье — считай, что помог человеку. Ой... — Лэ Цзыю взглянул на сводню, стоявшую справа, и озадаченно почесал веером подбородок. — Два месяца не был, почему сменилась хозяйка? Ну да ладно, давай скорее, начинайте! — Лэ Цзыю принялся потирать руки, ожидая, когда объявят начало торгов.
Янь Цанлин же был рассеян, все его мысли крутились вокруг слов Лэ Цзыю. Даже когда начались торги и толпа вокруг охрипла от криков, взвинчивая цены, он не обращал внимания. Лишь когда все вдруг затихли, пораженные, он с трудом вернулся к реальности.
Проследив за взглядами толпы, он увидел, что всех мужчин и женщин уже купили, остался лишь один юноша.
Рядом с ним поставили подставку, видимо, только что подняв его на сцену. По какой-то причине он не мог стоять сам — двое здоровяков поддерживали его под руки, и он бессильно опустился на колени перед толпой, склонив голову, так что волосы закрывали его лицо. Его одежды полураспахнулись, и кожа в красно-белых отблесках фонарей выглядела так, что у зрителей перехватило дыхание. Даже Янь Цанлин был поражен — кожа этого юноши, казалось, была нежнее лотоса и белее снега, а капли пота на груди скатывались, словно жемчужины, подчеркивая ее гладкость.
— О небо, — Лэ Цзыю, уже купивший себе мужчину и рассматривавший его, в этот миг замер, глядя на кожу того, кто был на сцене, с явным обожанием.
Одной лишь этой кожи было достаточно, чтобы лишить людей рассудка, а если бы он поднял голову?
Сводня прикрыла рот платком и самодовольно улыбнулась:
— Господа, вы сами видите, какова внешность и статность этого человека, а потому начальная цена весьма высока...
Не успела она договорить, как нетерпеливый богач вскочил со своего места:
— Говори уже, сколько серебра! Я покупаю!
Как только цена была озвучена, другие последовали его примеру. Один выкрикнул тысячу лянов, другой перебил его двумя тысячами, и в конце концов ставка взлетела до десяти тысяч лянов.
Сводня была так рада, что чуть не разорвала рот в улыбке. Она взмахнула рукой, призывая к тишине, а затем хлопнула в ладоши, приказывая здоровякам поднять голову юноши:
— Не буду скрывать от вас, начальная цена — сто тысяч лянов!
— А-а-а... — толпа ахнула. Но вовсе не из-за астрономической суммы, а из-за того, какое лицо предстало перед ними.
Глаза Лэ Цзыю округлились, он вскочил, не отрывая взгляда от этого ослепительного лица. Он много лет проводил в компании красавиц и слышал немало лестных слов, но сейчас не мог подобрать ни одного, чтобы описать этого человека. Если сказать, что он прекрасен, как женщина, то в нем было слишком много мужской твердости; если назвать мужчиной, то в его чертах проглядывала женственная грация. В конце концов, Лэ Цзыю нашел лишь одно слово: «Бессмертный».
— Сто одиннадцать тысяч лянов! — немедленно выкрикнул толстый купец, чей вид был омерзителен. При мысли о том, что такой «бессмертный» достанется этому человеку, другие ценители красоты тоже принялись задирать цену.
Лэ Цзыю цокнул языком, покачал головой и сел, толкнув в бок Янь Цанлина, который застыл, не сводя глаз со сцены с того самого момента, как «бессмертный» поднял голову:
— Эй, ты что, не будешь предлагать? Такая красота, купить и поставить у себя для любования — разве не прекрасно?
Янь Цанлин не шевелился. Его лицо было скрыто длинными прядями волос, и невозможно было понять, что он чувствует — гнев или радость. Лэ Цзыю, решив, что друг ошеломлен красотой, хотел было подшутить, но, коснувшись его плеча, с ужасом увидел кулаки Янь Цанлина, на которых вздулись вены. Он был в ярости, в настоящем бешенстве!
Лэ Цзыю почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он молча отодвинул свое кресло подальше и снова взглянул на «бессмертного». Вглядываясь, он начал узнавать черты лица, и внезапно его осенило: может быть, этот «бессмертный»...
— Му Цин, успокойся! — прежде чем Лэ Цзыю успел его удержать, Янь Цанлин тяжелой поступью двинулся к сводне. Каждый его шаг звучал как падение горы, даже шумная толпа притихла, осторожно наблюдая за ним.
Когда он подошел к сводне, от него повеяло такой мощью, словно из ножен вырвался клинок, разрубающий горы. Даже видавшая виды сводня побледнела:
— Ван... Ванъе? — ее голос сорвался.
— Десять лянов, — два тяжелых слова упали в тишину зала. Толпа замерла, пытаясь осознать, что Янь Цанлин собирается купить «бессмертного» за десять лянов.
После секундного молчания те, кто не знал, кто такой Янь Цанлин, разразились хохотом — десять лянов за такого человека! Это же чистое безумие! Те же, кто знал его, в страхе опустили головы, опасаясь неприятностей.
— Этот человек бесценен. Я плачу десять лянов, считай это платой за твои хлопоты, — Янь Цанлин сделал шаг вперед, и его давление заставило сводню дрожать. Голос его прозвучал как раскат грома: — Продаешь или нет?
Сводня отступила, стараясь сохранить улыбку:
— В Павильоне Пиньфан свои правила. Если он вам нравится, предлагайте цену выше других. А сейчас вы просто нарушаете правила и создаете мне проблемы, как я объясню это людям? — она нарочно не назвала его титул, надеясь заручиться поддержкой толпы.
— О? Неужели? Но, — в глазах Янь Цанлина бушевал шторм, а улыбка была пугающе холодной. Он сделал еще один шаг и прошептал ей на ухо: — Этот человек — знатная особа из столицы. Почему он оказался здесь, в Фанчэне, а?
Лицо сводни мгновенно изменилось, она занервничала и выдавила из себя:
— Не понимаю, о чем вы.
— Раз уж хозяйка говорит о правилах, я тоже с вами поговорю о правилах, — холодно произнес Янь Цанлин. — До того, как я получил титул, я случайно встретил этого человека в Столице. Тогда он был одет в богатые одежды, и я подумал, что он сын купца или потомок знатного рода. Но кем бы он ни был, его похищение из столицы... кажется, нарушает правила? — он выделил слово «правила» с нажимом. — Имя Ванъе давило на сводню так сильно, что она не могла выдавить ни звука, лишь сжимала в руках платок.
Янь Цанлин внезапно повысил голос, обвиняя ее:
— Тайком похищать людей для торговли — какая дерзость!
Толпа зашумела, начав перешептываться. В Фанчэне был строгий порядок: даже в делах, которые не стоило афишировать, требовалось доказать законность происхождения людей. Насильственное похищение свободных людей каралось законом.
— Ты слишком смелая. Не знаю, кто у тебя покровитель — господин Чжан, господин Ли или... ха, неважно. Может, у меня и нет сил справиться с ними, но разделаться с тобой — для меня пара пустяков.
— Довольно, — сводня, и без того напуганная, после упоминания имен ее покровителей стала белой как мел. — Ванъе, что вы хотите сделать?
Янь Цанлин прищурился и прошептал ей на ухо:
— Все просто. Десять лянов за твои хлопоты. Этого человека я забираю.
Сводня судорожно вздохнула, закусив губу до крови, и воскликнула на весь зал:
— Здесь столько людей! Если я отдам его вам за десять лянов, что мне сказать им? — этим она попыталась настроить толпу против Янь Цанлина.
Янь Цанлин усмехнулся, глубоко вдохнул и взмахнул рукавами, провозгласив:
— Когда я спал, мне явился Бессмертный и сказал, что из-за утраты своих сил был случайно захвачен смертными, и теперь не может вернуться на небеса, моля меня о помощи. Проснувшись, я увидел картину, лежащую рядом со мной, и, развернув ее, обнаружил, что на ней изображен точь-в-точь этот «бессмертный» со сцены!
Как только он произнес «Ванъе», прежние насмешки стихли, будто кто-то перехватил людям горло. В Фанчэне был всего один ванъе, пусть и не обладавший реальной властью, но всё же человек высокого ранга, ссориться с которым было самоубийством. Зал погрузился в тишину, все затаили дыхание.
Янь Цанлин достал из рукава свиток, развернул его одной рукой — и с него на людей смотрел мужчина с мягкой улыбкой и нежным взглядом, который был в точности похож на юношу на сцене!
Толпа снова охнула. «Бессмертный» появился всего полчаса назад, Янь Цанлин никак не мог успеть нарисовать его за это время. Неужели это действительно был сон?
— Разве можно осквернить облик Бессмертного деньгами! Он оказался здесь лишь потому, что его силы истощены. Если мы воспользуемся этим, когда он вернется на небеса, нас всех постигнет кара. Поэтому я отдаю десять лянов в знак уважения и прошу отпустить Бессмертного, чтобы мы не накликали беду на свои головы!
— О небо, смотрите!
Стоило Янь Цанлину закончить, как все ахнули — два здоровяка, стоявшие на сцене, исчезли, «бессмертный» лежал на подставке, а с неба внезапно прилетела стая птиц, которые кружили над ним, щебеча.
В полночь, когда птицы должны были спать, это выглядело как настоящее чудо. В глазах Янь Цанлина блеснул огонек, он опустился на колени перед сценой и трижды поклонился:
— Мы были невежественны и потревожили Бессмертного, молим, смени гнев на милость и пощади нас!
Видя, как ванъе склонился в поклоне, люди в замешательстве последовали его примеру. В этот момент «бессмертный» на сцене внезапно открыл глаза и произнес:
— Я прибыл из девяти небес, но по небрежности был схвачен и брошен в это грязное место, где меня выставили на торги как игрушку. Как вы смеете?!
Толпа, не смея больше сомневаться, в ужасе принялась вымаливать прощение, перенося всю ярость на сводню и требуя от «бессмертного» наказать виновную.
Видя, что люди поверили в игру Янь Цанлина, сводня, бледная от злости и страха, была вынуждена принять десять лянов и отпустить юношу, лишь бы избавиться от этого «злого духа» и успокоить толпу.
Янь Цанлин, сославшись на то, что как член императорской семьи он должен провести обряд очищения в своем поместье, чтобы проводить Бессмертного на небеса и избежать гнева богов, наконец «получил свое».
Фарс закончился, и зрители поспешили разойтись. Когда Янь Цанлин усадил «бессмертного» в золотую паланкин, в павильоне остались лишь вздохи.
Если спросить, кто был этот «бессмертный»? Это был Цзи Фусинь, благодетель, которого Янь Цанлин искал семь лет.
http://bllate.org/book/31724/3872712
Готово:
