Проводив взглядом быстро скрывавшуюся фигуру, Ци Ин слегка нахмурил брови, впрочем, без какого-либо гнева. Подняв руку и потрепав себя по подбородку, он спросил стоявшего рядом человека:
— Не удалось узнать, кто он?
— Так точно.
Ци Ин произнес:
— Невероятно, чтобы в Цзянху нашлся человек, которого не смог бы отыскать даже Павильон Укрощения Феникса. Довольно занятно. Доложи всё как есть главе павильона, а мы продолжим слежку.
Когда Лин Цзян вернулся, Пей Цзяньнань уже исчез. Цзи Юйшань, придерживая рыдающую Сян Суин, сидел неподалеку. Завидев его, он горько усмехнулся:
— Благодарю за помощь.
Лин Цзян небрежно кивнул и спросил:
— Когда уходите?
Цзи Юйшань набросил на плечи девушки верхнюю одежду:
— Завтра.
Тогда Лин Цзян бросил:
— Тогда ложитесь спать, — и, подхватив птичью клетку, шагнул в непроглядную чащу леса.
Ветер диких окраин завывал в мрачном лесу — тоскливо и жалобно, казалось, будто в следующее мгновение оттуда выскочат демоны и духи. В нормальном состоянии никто бы в здравом уме не полез в такую кромешную тьму. Цзи Юйшань понимал, что эта маленькая птичка Лин Цзяна наверняка снова отправилась ночевать в какое-нибудь птичье гнездо, и даже немного завидовал: мало того, что жилье бесплатное, так еще и птицы постель согревают.
Так он и просидел с Сян Суин в диком поле всю ночь.
На следующий день Цзи Юйшань нашел в городе повозку с кучером, оставил адрес и велел отвезти девушку домой.
Сян Суин сидела в повозке, вцепившись в его рукав. Ее хрупкий и трогательный вид вызывал жалость:
— Брат Юйшань, разве ты не поедешь со мной?
Стоило ей заговорить, как в ее голосе зазвучала такая приторная нежность, от которой у Лин Цзяна мурашки побежали по коже. Лицо его окаменело, а взгляд сделался еще холоднее.
Цзи Юйшань заметил его нетерпение, да и у него самого не было сил возиться с Сян Суин. Невнятно кивнув, он бросил:
— Поезжай.
Он уже собирался окликнуть кучера, как Сян Суин внезапно бросилась ему на грудь и, заливаясь слезами, зарыдала:
— Только теперь я поняла, кто относился ко мне лучше всех. Я знаю, что запятнала себя, но никогда не забывала брата Юйшаня.
Проходившие мимо люди с любопытством косились на них. Цзи Юйшань поджал губы и, опустив взгляд, посмотрел на нее.
Сян Суин, едва сдерживая слезы, подняла покрасневшие глаза:
— Брат Юйшань, ты все еще согласен взять меня в жены?
Лин Цзян, стоя в стороне со своим огромным молотом, чувствовал, что его жизненные устои получили тяжелую травму. Ему даже пришло в голову: если Цзи Юйшань согласится, то с этих пор он станет звать его дубиной. Зеленой-зеленой дубиной.
Цзи Юйшань ответил:
— Не согласен.
Очевидно, до степени дубины он еще не докатился.
Сян Суин замерла, широко распахнув глаза — она никак не ожидала отказа. Бормоча себе под нос, она проговорила:
— Я знаю, что поступила с тобой подло, но меня просто обманули, я...
Цзи Юйшань нахмурился:
— Нет, дело не в этом. Ты просто невероятно глупа.
Он высвободил руку и отступил на шаг:
— Меня не волнует, что ты предала меня, и не заботит, чиста ты или нет. Но меня тревожит твоя глупость — беспросветная глупость, неспособная отличить черное от белого, добро от зла. Мало того, что ты глупа, ты еще и неблагодарна. Как бы хорошо я к тебе ни относился, это не стоило и улыбки того человека. Ради собственного эгоистичного чувства ты растоптала родительскую заботу, ушла не оглядываясь и бросила отца с матерью на произвол судьбы.
Сян Суин никогда еще не слышала, чтобы Цзи Юйшань говорил с ней в таком тоне, да еще и произносил столь унизительные слова. Ей хотелось рассердиться, но, вспомнив о своем положении, пришлось сдержаться. Прикусив нижнюю губу, она со слезами на глазах посмотрела на него:
— Если бы ты не был всегда так добр ко мне, я бы тоже не стала...
Цзи Юйшань вздохнул:
— Инъэр, ты не просто глупа, ты еще и...
Он не успел договорить, как Лин Цзян, которому уже надоело слушать, легко закинул большой молот на плечо, развернулся и сам закончил за него:
— ...бесстыдна до тошноты.
Сян Суин от такого удара качнуло из стороны в сторону, ее слабое тело едва держалось на ногах:
— Но ведь ты пришел за мной...
Цзи Юйшань сунул серебро в руки кучеру, отступил на шаг, освобождая дорогу, и покачал головой:
— Я пришел лишь потому, что не мог смотреть, как твой отец в преклонном возрасте униженно молит о помощи, чуть ли не на колени передо мной падая.
Сказав это, он махнул кучеру, перестал смотреть на нее и бросился догонять Лин Цзяна.
Лин Цзян ждал его за городом. Развалившись на спине коня, зажав в зубах травинку, он заложил одну руку за голову, а в другой лениво покачивал птичью клетку. Увидев приближающегося товарища, он бесстрастно поторопил:
— Пошли.
Цзи Юйшань взобрался в седло, повернул голову, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Его плечи поникли, и он с несчастным видом поднял две глиняные кувшины:
— Выпьешь со мной?
В глазах Лин Цзяна тут же вспыхнул огонек. Помимо Инь Чэнланя, ярче всего они загорались только от вида алкоголя.
Потому что Инь Чэнлань, как и вино, умел доводить его допьяна.
Человек и птица пили всю дорогу, пока не добрались до подножия Пика Ваньхай. Стоя на берегу и подставляя лица морскому ветру, дующему с бескрайних просторов океана, они чувствовали, как вся эта мелочная мирская суета рассеивается без следа. Цзи Юйшань, припав грудью к конской гриве и обхватив шею коня, пьяно бормотал с красным лицом и налитой шеей:
— Отдам вещи главе павильона Иню — и сразу уйду. Раз уж смог помочь ему, это ведь... можно считать добрым делом. Да и мне пора отправляться на поиски того друга.
Лин Цзян, сдерживая поводья, сидел с безмятежным видом. В другой руке он держал флягу с вином, делал глоток, задерживал его во рту и смаковал не спеша. Задрав голову, он всматривался в пик, возвышавшийся среди бушующих волн. То место, которое ему хотелось увидеть, пряталось среди гигантских скал на самой вершине, а человек, которого он жаждал встретить, жил за пеленой облаков; снизу, с берега обрыва, разглядеть было абсолютно ничего нельзя.
Повернув голову, он нахмурился:
— Можно узнать, что за вещь?
Цзи Юйшань, еле ворочая языком, ответил:
— Какая-то... какая-то лекарственная пыльца. Говорят, она способна заставить Лист, с которым играют рыбы зацвести. А цветок, что вырастает из этого листа — кажется, одно из противоядий. Оно может снять яд с главы павильона Иня и исцелить его ноги.
Лин Цзян резко поднял глаза и уставился на него. В его глубоких зрачках промелькнуло какое-то скрытое чувство:
— Его ноги... пострадали от яда?
Цзи Юйшань и впрямь был изрядно пьян — он уже с трудом соображал, что только что сболтнул. Наморщив лоб, он принялся лихорадочно вспоминать:
— Да... эм, как же он назывался...
Лин Цзян молчал, слегка опустив взгляд. В глазах Цзи Юйшаня отражалось лишь обманчивое спокойствие, по которому невозможно было ничего понять.
И только сам Лин Цзян знал, какую бурю и ревущий шторм подняли те слова в его душе. Если ноги Инь Чэнланя отказывали не от рождения, теперь ему внезапно стало понятно, почему этот человек поселился на столь уединенной вершине.
Словно птица со сломанными крыльями: даже если она больше не может взмыть в небо, она все равно отчаянно стремится подобраться к нему как можно ближе.
Лин Цзян запрокинул голову и осушил остатки вина до дна. Мутная жидкость обожгла горло, оставив незнакомый прежде горький привкус.
Заметив его молчание, Цзи Юйшань моргнул, приподнялся на коне и, заторможенно поразмыслив над только что состоявшимся разговором, наконец сообразил, что наговорил лишнего. Досадливо хлопнув себя по лбу, он пробормотал:
— Хотя мне неизвестна причина, стоит лишь задуматься, и сразу начинаешь понимать это чувство. Нам с тобой лучше больше об этом не заводить речи.
Кадык Лин Цзяна судорожно дернулся, пальцы крепче впились в поводья. Про себя он подумал:
— Инь Чэнлань, что же ты за человек на самом деле?
Узнав об этом и глядя на Пик Ваньхай, одиноко торчащий посреди безбрежного океана, Лин Цзян почувствовал острую, непреодолимую тягу увидеть его. Он уже собирался соскочить с коня, чтобы отыскать укромное место и обратиться в истинный облик, как вдруг неподалеку раздался чей-то холодный окрик.
Окрик этот звал по имени Цзи Юйшаня.
Услышав его, тот невольно вздрогнул и растерянно огляделся. Поодаль, шагая широкими шагами, к ним приближался рассерженный юноша в синих одеждах.
У парня было детское лицо, кожа белая как фарфор, алые губы и яркие глаза. Если бы не выражение лица, предвещавшее растерзать кого-нибудь на месте, он выглядел бы весьма наивным и миловидным.
Цзи Юйшань остолбенело смотрел на его приближение. Поморщившись, он принюхался к собственному запаху, после чего с мрачным видом перевел взгляд на Лин Цзяна.
Хотя Лин Цзян и питался травой, в обиду себя давать не собирался. Леденящий холод в глубине его глаз еще не рассеялся, и он ответил парню столь же холодным взглядом.
— Ах... брат Янь Чу, ты как здесь оказался? — озадаченно спросил Цзи Юйшань.
Пришедшим оказался не кто иной, как Янь Чу — тот самый рассерженный друг, о котором упоминал Цзи Юйшань.
Янь Чу подскочил к нему, молча схватил за запястье, проверяя пульс, и окинул с ног до головы свирепым взглядом:
— Я пришел проверить, сработала ли вообще моя порошковая пыльца! Это еще кто такой?
Хоть Янь Чу и не знал Лин Цзяна, сам Лин Цзян уже догадался, кто перед ним.
Павильон Укрощения Феникса считался первой информационной сокровищницей Цзянху. Невидимая сеть из обученных птиц протягивалась в самые отдаленные уголки мира, опутывая всех мастеров боевых искусств из четырех морей и пяти озер. Стоило человеку ступить на путь цзянху, как он автоматически оказывался в этой паутине, а его досье отправлялось в тайные хранилища павильона. Стоило только пожелать — и можно было откопать любые биографии и самые сокровенные тайны прошлого.
Разумеется, за исключением Лин Цзяна: он был не человеком.
Будучи птицей говорящей и даже обладающей определенной культурой, Лин Цзян некогда тайком пробирался в секретные архивы Павильона Укрощения Феникса. Он прочел жизнеописания и непроизносимые секреты всех героев и храбрецов, появившихся в цзянху за последние сто лет. И хотя в лицо он знал далеко не всех обитателей боевого мира, многих мог узнать с первого взгляда — особенно таких выдающихся и уникальных звезд первой величины, как Янь Чу.
Янь Чу слыл в цзянху знаменитым чудо-цекарем, однако наибольшую известность ему принесли скверный характер и собственная внешность. На первый взгляд ему едва ли дашь шестнадцать-семьдесят лет, но на деле Янь Чу давным-давно перешагнул рубеж тридцатилетия. Те, кому довелось узнать об этом, погонялись за его секретами вечной молодости, а знатные матроны и юные госпожи из богатых семей и вовсе стерли пороги в попытках заполучить чудесный рецепт.
Янь Чу же люто ненавидел собственную внешность. Стоило кому-то задержать на нем взгляд чуть дольше положенного, как он вспыхивал праведным гневом и устраивал грандиозный скандал — не говоря уже о любых расспросах про искусство сохранения молодости.
Лин Цзян с ног до головы окинул его оценивающим взглядом и, прямо перед тем, как Янь Чу окончательно вышел из себя, неожиданно бросил:
— Ты умеешь исцелять яды?
Янь Чу, уже собиравшийся рявкнуть вопрос о том, сколько ему лет, поперхнулся от столь неожиданного поворота. Пламя в его груди слегка утихло, но ядовитый тон остался прежним:
— Поднебесных ядов не счесть: их делят на пять ядов, семь превращений, девяносто девять разновидностей крупного и мелкого толка. Спрашивая меня вот так прямо, ты на что рассчитываешь?
Лин Цзян скрестил руки на груди. Морской ветер трепал его волосы, но он не обращал внимания, лишь небрежно откинул со лба прядь, обнажив гладкий красивый лоб:
— Сможешь излечить от яда Инь Чэнланя?
Янь Чу прищурился. Его недобрый взгляд забегал между Цзи Юйшанем и Лин Цзяном. Цзи Юйшань сделал шаг к нему и виновато принялся распутывать нефритовый кулон на его поясе; свирепый змеиный блеск в глазах Янь Чу тут же угас, и он нехотя процедил:
— Его яд редок в подлунном мире. Я не могу разбрасываться обещаниями вроде исцелю или не исцелю.
Услышав это, Лин Цзян больше ничего не стал говорить. Кивнув Цзи Юйшаню, он развернулся и зашагал обратно к прибрежной роще, попутно услышав, как за спиной смягчившийся Янь Чу сочувственно спрашивает Цзи Юйшаня, не раскалывается ли у того голова от выпитого.
Вернувшись в павильон, Лин Цзян не стал подниматься сразу на вершину — сперва он заглянул в вольер для молодняка.
За время его отсутствия птенцы как раз приступили к тренировкам по односторонней связи. Сейчас в птичнике не было ни птиц, ни людей. Лин Цзян подошел к водоему из синего камня, клювом разгладил перья, взмахнул одним маленьким крылом, тщательно пригладив пух на брюшке, а напоследок не забыл даже придать пальцем нужную форму своему хохолку — до того щеголевато он выгляделся.
Долетев до контрольного поста, шесть соколов плечом к плечу уселись на ветке дерева. Увидев маленькую желтую птичку, они издали гортанное урчание, словно все еще помня его — видать, швыряли их не зря, урок пошел впрок.
Лин Цзян без помех взмыл на самый пик к Башне, Слушающей Море.
Инь Чэнланя не оказалось в Беседке Опирающихся на Облака, значит, он должен был находиться в кабинете. Распустив крылья в плавном скольжении, Лин Цзян приземлился на кровлю с шестнадцатью резными створками, но внутри снова никого не обнаружил. Услышав смутные звуки, он перемахнул через алый карниз, совершил пару прыжков по черепице и, следуя вдоль изящных зигзагообразных галерей Башни, Слушающей Море, добрался до личных покоев ее хозяина.
Главная спальня со всех четырех сторон окружалась горами и водой; боковых пристроек не было — только два подвесных моста с резными алыми перирами уходили на восток и запад от главных дверей. Слившись воедино со всей Башней, Слушающей Море, они образовывали единое, созданное самой природой поместье.
Обитель располагалась среди неприступных круч со всех четырех сторон, а спальня хозяина и вовсе казалась оторванной от мира, одинокой и беззащитной. В сердце Лин Цзяна шевельнулось нечто похожее на жалость.
Над горными пропащами меж подвесными мостами гулял свирепый ветер. Втянув голову и бережно оберегая хохолок, Лин Цзян неуклюже перелетел мост, опустился перед дверью спальни и на мгновение замер в нерешительности, собираясь подать голос. В этот момент до него донесся голос Инь Чэнланя.
Обойдя источник звука с другой стороны, Лин Цзян заметил наполовину приоткрытое окно в стене. Влетев на подоконник, он заглянул внутрь — и перед его глазами предстала сцена, от которой в нем до сих пор бурлила ревность.
http://bllate.org/book/31699/3869501
Готово:
