Тяжелые синие пологи занавесей в комнате колыхались от ветра, плавно и изящно танцуя в воздухе. В маленьких круглых глазках Лин Цзяна отражалось чье-то лицо. Трудно было даже представить, как могло уродиться столь величественное и поразительно красивое лицо. Если главного евнуха Лянь Аньгэ еще можно было назвать привлекательным, то Инь Чэнлань превосходил его в сотни и тысячи раз.
Его широкие плечи и прямая спина придавали всей его фигуре поистине царственный вид, а черты лица были точеными, словно изваянными из камня. Брови мечом взмывали к вискам, глаза походили на холодные звезды, а во взгляде читалась несгибаемая твердость. Его угольно-черные зрачки казались настолько глубокими, что почти обжигали своей остротой, однако в нем не было ни высокомерия, ни кичливости. Он напоминал древний меч, передававшийся из поколения в поколение, чье лезвие скрыто внутри, оставляя лишь звенящую, безмятежную гладь истинного величия.
Лин Цзян смотрел на него словно зачарованный. Он явно не ожидал, что Инь Чэнлань окажется именно таким.
Изначально он шел сюда с единственной навязчивой мыслью — взглянуть на искусство дрессировки птиц этого человека. Но теперь, увидев его воочию, он напрочь выбросил из головы все вопросы о дрессировке. Да пусть он дрессирует кого угодно! Все его мысли были заняты лишь тем, как этот человек говорит и улыбается, а в голове вертелось лишь одно: он и впрямь выглядит именно так.
Лянь Аньгэ подкатил Инь Чэнланя к письменному столу, и Лин Цзян, опомнившись, вдруг заметил, что Инь Чэнлань сидит в полностью нефритово-зеленом инвалидном кресле.
И тут до него внезапно дошло, почему в покоях, крытых галереях и птичниках Павильона Укрощения Феникса совершенно не было порогов.
Лин Цзян не находил слов, чтобы описать человека перед собой. Он напоминал клинок, спрятанный в киновари: сначала видишь лишь четкие очертания самого меча да ослепительно сияющее лезвие, чувствуешь остроту и свирепый дух древнего оружия, но затем стираешь пальцем оставшуюся киноварь и, наконец взявшись за рукоять, с удивлением понимаешь, что этот легендарный меч на самом деле сломан.
Испытывая сожаление об обломанном клинке, он в то же время смутно чувствовал, что даже вполовину усеченное лезвие способно играючи рассечь любое божественное оружие этого мира.
Цельный меч древности был бы слишком прямым, слишком острым и одиноким — явись он миру, он неизбежно перевернул бы Поднебесную вверх дном. Сломанный же меч несовершенен, сдержан и кроток, он прячет всю свою убийственную ауру в небытие, и хотя ему не суждено явить себя во всем блеске, он способен защитить девять областей от бурь и невзгод.
Именно такое первое впечатление произвел Инь Чэнлань на Лин Цзяна.
Маленькая желтая птичка, висевшая вниз головой под карнизом, погрузилась в бурные раздумья — настолько глубокие, что даже не заметила, как Цзи Юйшань закончил разговор с Инь Чэнланем и теперь, приложив руку к губам, многозначительно покашлял.
— Кхм-кхм, я закончил говорить. — Цзи Юйшань бросил взгляд на приоткрытое окно и чуть повысил голос: — Я сказал всё, кхм-кхм.
Сидящий перед ним Инь Чэнлань с безмятежным видом смотрел на него, и на каждое заявление Цзи Юйшаня о том, что он «закончил говорить», неизменно отвечал с безупречной вежливостью:
— Хорошо, благодарю за труды, молодой господин Цзи.
Цзи Юйшань нервно усмехнулся:
— Я действительно все сказал, больше ни слова.
Инь Чэнлань улыбнулся ему:
— Разумеется, молодой господин Цзи всё сказал. Благодарю за труды, молодой господин Цзи.
Цзи Юйшань чуть не захлебнулся от досады. Заметив, что Лянь Аньгэ уже собирается открыть дверь и выпроводить гостя, он сделал три шага в два счета и резко толкнул одну из оконных створок под взглядами двух пар глаз:
— Я правда всё сказал!
Его слова еще не затихли, как под карнизом что-то мелькнуло и камнем рухнуло прямо на подоконник.
Инь Чэнлань приподнял одну бровь и, заглянув из-за спины Цзи Юйшаня, увидел маленькую желтую птичку, которая раскинув лапки плашмя лежала на подоконнике. Она вся была круглой, как шар, пух на крыльях взъерошен, а хохолок на макушке торчал во все стороны. Он едва ли осмелился бы признать в этом пернатом птицу — скорее уж принял бы за глупого перепела, свалившегося с небес.
Увидев Лин Цзяна, Цзи Юйшань наконец облегченно выдохнул, развернулся и бросил:
— Я всё сказал, так что откланиваюсь. — Шагая к выходу, он у двери обернулся: — Разве главный евнух не проводит меня?
И тут Лянь Аньгэ оказался совершенно неожиданно спроважен прочь, оставив главу павильона и перепела... тьфу ты, Лин Цзяна лицом к лицу.
Тут же Инь Чэнлань отвел взгляд, расслабленно откинулся на спинку кресла, небрежно взял лежавшую на коленях книгу и принялся ее листать.
Лин Цзян наконец пришел в себя, неуклюже карабкаясь с подоконника, широко распахнул крылышки, дважды взмахнул ими, встряхнул перышки по всему телу, не забыв при этом поднять лапку и поскрести торчащий на макушке хохолок. Затем он перешагнул Y-образными лапками через оконную раму и очутился на письменном столе, стоявшем у самого окна.
Инь Чэнлань краем глаза заметил движения этой птицы, но ничего не сказал, лишь внутренне позабавился. Подумать только, этот старый лис Лянь Аньгэ установил такую никчемную защиту, через которую даже подобное тупое создание смогло залететь наверх.
Лин Цзян замер у края стола и, смущенно задрав голову, уставился на мужчину. Он сам не понимал, что с ним творится: все первоначальные планы испарились, не оставив и следа. Стоило его взгляду упасть на Инь Чэнланя, как он тут же прилип к нему, словно тянущаяся карамель. В то же время все чувства словно отказали, сосредоточившись лишь на одной-единственной паре глаз. Рот наотрез отказывался произносить слова, и он мог лишь вот так прямо и неотрывно таращиться на него.
Лянь Аньгэ отворил дверь и с порога уставился на птицу на столе:
— Откуда эта залетела? Ой, да на ней же ножное кольцо, она из нашего павильона.
Инь Чэнлань бросил на него насмешливый взгляд:
— Что-то мне помнится, кое-кто с пеной у рта клялся мне, что через установленную им защиту и воробей не пролетит.
Лянь Аньгэ, глядя на глуповатый и остолбеневший вид маленькой желтой птички, протянул:
— Наверное, случайно заблудилась. Я сейчас ее прогоню. — С этими словами он попытался схватить Лин Цзяна.
Едва его рука коснулась птички, та внезапно вскинула голову и посмотрела на него.
Ее глазки-бусинки блестели чистым, прозрачным светом, однако в тот самый миг Лянь Аньгэ, застигнутый врасплох этим зрительным контактом, отчетливо уловил холод, промелькнувший в этих маленьких круглых глазах.
Лянь Аньгэ опешил, а маленькая желтая птичка легко ускользнула из-под его руки, гордо выпятила грудь и встала на самом краю стола, подозрительно косясь на него.
— Погодите, мне нужно кое-что сказать, — раздался низкий голос.
Лянь Аньгэ резко обернулся:
— Ты слышал?!
Инь Чэнлань ничего не ответил, но его взгляд уже намертво впился в Лин Цзяна.
Опасаясь снова зазеваться при виде главы павильона, Лин Цзян нарочито отвернулся, избегая смотреть ему в глаза, однако всем телом ощущал тяжелый, пронизывающий взгляд мужчины.
Лин Цзян невольно выпрямился еще сильнее, на мгновение ощутив странную неловкость, после чего нерешительно повернул свое круглое тельце обратно и произнес:
— Я... хотел спросить, не хочешь ли ты взять меня на обучение?
Когда он умолк, в комнате воцарилась жуткая тишина.
Лянь Аньгэ перевел взгляд с Лин Цзяна на Инь Чэнланя и спустя долгое время озадаченно произнес:
— Никогда не видел птиц этой породы, которые умели бы перенимать человеческую речь.
Инь Чэнлань выразился еще прямее:
— Я вообще никогда не видел птиц такой породы.
Этакий круглый, надутый комок, формой напоминающий перепела — глупый и неуклюжий.
Инь Чэнлань закрыл книгу и, глядя на Лин Цзяна, принялся барабанить длинными пальцами по обложке. Задумчиво обратившись к Лянь Аньгэ, он произнес:
— Проверь ее ножное кольцо, узнай, из какого она вольера, и передай ее хозяину, чтобы явился лично и высказал всё, что хочет, а не прятался за спиной птицы.
Лин Цзян понял это так, будто его сочли всего лишь вестником, посланным каким-то дрессировщиком, и даже не подозревали, что он сам по себе способен говорить по-человечески. Посему он с поистине ангельским терпением принялся растолковывать Инь Чэнланю:
— Никто меня не посылал. Я пришел сам, чтобы спросить тебя лично.
Инь Чэнлань не удержался от смешка и спросил Лянь Аньгэ:
— Ну как, эта кроха способна перенимать человеческую речь лучше твоей майны?
Лянь Аньгэ пристально посмотрел на Лин Цзяна, но ответил Инь Чэнланю:
— Разумеется, мой Ба-е куда искуснее.
Они вели этот диалог так непринужденно, словно перед ними вовсе не было никакой птицы, ни во что не ставя Лин Цзяна. Взгляд Лин Цзяна слегка похолодел, и он решил больше ничего не объяснять. Холодно бросив:
— Это лишь доказывает твою ограниченность, раз ты никогда не встречал меня.
Лянь Аньгэ изумленно протянул:
— А говорок-то какой бойкий! Не знал, что в Павильоне Укрощения Феникса обитает столь занятный персонаж.
Лин Цзян стоял рядом, пикируясь с ним:
— Есть еще много вещей, о которых ты понятия не имеешь. Например, я.
В Павильоне Укрощения Феникса Лянь Аньгэ занимал положение сразу после Инь Чэнланя и выше всех остальных птиц, поэтому ему еще никогда не доводилось слышать столь дерзких речей. Он тут же парировал:
— Я-то с тобой по-хорошему, а ты ни капли уважения не проявляешь. Судя по твоему птичьему виду, твой хозяин за твоей спиной наверняка вылил на меня ушаты помоев.
Лин Цзян окинул его ледяным взглядом:
— Не усердствуй. Я в повседневной жизни вообще не удостаиваю тебя вниманием.
И был абсолютно прав: если вспомнить слова Цзи Юйшаня, то кроме самого Инь Чэнланя и еды в этом мире не было ничего, способного взволновать молодого господина Лин Цзяна.
Лянь Аньгэ почувствовал, что его до глубины души задела какая-то птица. На его лице засияла еще более лучезарная улыбка, хотя про себя он поклялся, что как только отыщет дрессировщика, стоящего за этой наглой пернатой тварью, он с него шкуру спустит.
Инь Чэнлань слушал перепалку между человеком и птицей, не сводя при этом с Лин Цзяна ни единого мгновения. В этот момент он вдруг заметил, что эта маленькая птичка вовсе не так глупа, как показалось при первой встрече, а напротив — невероятно жива и сообразительна. Стоило ей заговорить, как ее глазки сначала обязательно зыркали на собеседника, в точности как во время беседы между людьми, а в крошечных круглых бусинках отражались те самые эмоции, о которых она говорила: холодность, презрение, насмешка и откровенное брезгливое отвращение.
И надо же было такому случиться, что он умудрился разглядеть столько всего в этих глазках размером с черное зернышко!
Инь Чэнлань свернул книгу в трубочку и принялся катать ее в руках. О чем-то задумавшись, он заговорил, прерывая бесконечную пикировку между человеком и птицей:
— Ты говоришь, что никто тебя не посылал и ты явился сам... Иными словами, ты понимаешь человеческую речь и не просто повторяешь звуки?
Его вопрос заставил Лин Цзяна мгновенно умолкнуть. Тот смущенно потер одну Y-образную лапку о другую, растерянно перебирая ногами и блуждая взглядом из стороны в сторону.
Лянь Аньгэ уже скрипел зубами от злости и с возмущением заявил:
— Да это наверняка хозяин этой твари поливал меня грязи, а птица просто заучила его слова! Не поверю я, чтобы какая-то птица могла быть настолько языкастой.
Заметив, что маленькая желтая птичка молчит, Инь Чэнлань уже было подумал, что ему и впрямь показалось. Он хотел было с улыбкой покачать головой, как вдруг услышал смущенное бормотание Лин Цзяна:
— Угу.
На сей раз остолбенели уже оба мужчины в комнате.
Чего только не встретишь в этом необъятном мире, но вернее всего было другое изречение: чем больше лес, тем больше всякой птицы в нем водится. Павильон Укрощения Феникса был достаточно велик, а птиц в нем обитало множество, так что появление какой-нибудь своеобразной и непохожей на других птахи еще можно было понять. Но сколь бы необычной она ни была — даже если бы у нее выросло две головы или четыре лапы — это не шло ни в какое сравнение с шокирующей новостью о птице, способной понимать человеческую речь.
В конце концов, даже прославленный Хайдунцин из десяти тысяч божественных соколов Инь Чэнланя не обладал столь развитым разумом, чтобы постичь человеческую натуру и заговорить человеческим языком.
Поэтому, даже после того как Лин Цзян лично признался в своем исключительном даре, Инь Чэнлань и Лянь Аньгэ все еще до конца не верили в это.
Особенно главный евнух, в чьих покоях тоже жила майна, способная произносить пару заученных фраз.
Узнав, что его приравняли к такой бестолковой птице, повторяющей чужие звуки, Лин Цзян презрительно фыркнул и демонстративно отвернулся, не желая больше тратить на него ни слова.
Инь Чэнлань легко улыбнулся. Лин Цзян на звук этого голоса повернул голову и был застигнут врасплох — его буквально ослепило этой мужественной красотой.
Он тут же густо покраснел и, отчаянно хлопая глазами под задорным хохолком на макушке, во все глаза уставился на Инь Чэнланя.
А тот позволил ему смотреть на себя, сидел неподвижно, излучая спокойствие и внушительное величие.
Видя столь странный и напряженный обмен взглядами между человеком и птицей, Лянь Аньгэ не выдержал:
— Ты ведь не всерьез веришь, что эта кроха способна поддерживать беседу наравне с человеком?
Инь Чэнлань ответил:
— А у тебя есть способ получше, чтобы проверить это, кроме как поверить?
Лянь Аньгэ осекся. Помедлив, он упрямо протянул:
— В моих покоях тоже живет Ба-е, оно умеет говорить. Вот увидишь его — и сразу поймешь, что эту пигалицу наверняка просто выдрессировали.
Уголки губ Инь Чэнланя изогнулись в едва заметной улыбке. В каждом его движении сквозило очарование зрелого мужчины: никакой суеты или спешки, а в манере держаться и говорить чувствовалась та самая утонченность, что приходит лишь с годами.
— По-твоему, я видел меньше птиц, чем ты? — произнес он.
Лянь Аньгэ тут же поспешил заверить, что дело вовсе не в этом. Инь Чэнлань с детства обожал птиц, и через его руки прошли несметные тысячи разновидностей. Не будь оно так, он никогда бы не смог собственными руками воздвигнуть этот грандиозный Павильон Укрощения Феникса. Раз уж он говорил, что не встречал подобной породы, значит, ее не видел абсолютное большинство людей, и в то же время его суждения о птицах почти никогда не ошибались.
И все же Лянь Аньгэ никак не мог смириться.
Тогда Инь Чэнлань предложил:
— Что ж, давай поступим так. Приведи своего Ба-е сюда и посади их вместе — посмотрим, у кого язык подвешен лучше.
Говоря это, он из вежливости бросил взгляд на Лин Цзяна, словно испрашивая его согласия.
От этого взгляда у Лин Цзяна запылала голова и едва не помутился рассудок. Он начал судорожно тереть одну лапку о другую и тихонько проговорил невиданно мягким голосом:
— Как пожелаешь.
И Лянь Аньгэ немедленно отправился в свои покои за своим драгоценным Ба-е.
http://bllate.org/book/31699/3869493
Готово:
