Двор, где жила Цзи Мяохуа, хоть и не мог похвастаться причудливыми и диковинными горными камнями или манящим ароматом цветов, как у Цзи Циньлань, всё же отличался изящным пейзажем и своеобразным очарованием. Вот только у Дуаньму Хуэйчуня совсем не было настроения любоваться видами. Поскольку наряд Цзи Мяохуа выглядел поистине пугающе, он невольно мысленно представлял себе, как тот будет выглядеть, когда они выйдут. Быть может, на сей раз образ окажется весьма освежающим?
— Дорогой, — раздался за спиной голос Цзи Мяохуа.
Дуаньму Хуэйчунь взял себя в руки, с каменным лицом повернулся — и тут же замер на месте.
Яркого макияжа и густых румян как не бывало, а вместо них половину лица закрывала густая борода. Опоенный в точно такое же одеяние слуги, Цзи Мяохуа захлопал ресницами и произнес:
— Разве теперь меня не трудно узнать?
— И правда, — отозвался Дуаньму Хуэйчунь, — с прежним нарядом главы пика это... кхм, имеет мало общего.
Цзи Мяохуа подался вперед на два шага и, подцепив его за подбородок пальцем, проворковал:
— Я знаю, что разлука со мной для дорогого тягостна, словно три осени. Но чтобы мы могли пробраться туда вместе, тебе придется потерпеть. Если ты и впрямь не в силах совладать с тоской... — он схватил руку Дуаньму Хуэйчуня и приложил к собственной шее, а затем медленно повел ее ниже...
Дуаньму Хуэйчунь с усилием «выдернул» руку, глубоко вздохнул и произнес:
— Глава пика преувеличивает.
— И всё же в таком виде наряд простоват, — неожиданно Цзи Мяохуа вытащил из рукава две красные ленты: одну повязал себе на шею, а вторую взял в руки, собираясь обернуть вокруг шеи Дуаньму Хуэйчуня.
Тот испуганно отпрянул. Шея — одно из самых уязвимых мест на теле человека, и ни один мастер боевых искусств никогда не позволил бы кому попало так вольготно с ней обращаться.
Но как Цзи Мяохуа мог упустить свою добычу? Сделав короткий шаг, он набросил ленту на шею спутника и дернул к себе.
Дуаньму Хуэйчунь оступился и полетел прямо к нему.
Цзи Мяохуа захлопал ресницами:
— Дорогой, ты в порядке?
Дуаньму Хуэйчунь посмотрел на то, как тот завязывает красную ленту у него перед носом намертво, и мысленно выразил свои эмоции: «...»
Внезапно Цзи Мяохуа протянул ему руку с накрашенными ногтями и жалобно заглянул в глаза:
— Мань Хуа, дорогой, взгляни на мои руки.
— Все десять пальцев на месте, — ответил Дуаньму Хуэйчунь.
— Нет, дело в ногтях.
— Яркие и броские.
— Их ведь очень легко разоблачить, — простонал Цзи Мяохуа. — Поэтому дорогому обязательно нужно будет взять меня за руку и полностью спрятать мои пальцы. Только так никто ничего не заметит.
— Глава пика может спрятать их в рукава, — предложил Дуаньму Хуэйчунь.
Вжик.
Цзи Мяохуа оторвал половину одного из рукавов, после чего невинно произнес:
— Похоже, спрятать уже не получится.
— ... — Дуаньму Хуэйчунь медленно попятился. — Подумать только, метла и тряпка наверняка на кухне. Пожалуй, пойду поищу.
Цзи Мяохуа стремительно подался вперед, заключил его в объятия, взмыл вместе с ним в воздух и с улыбкой устремился к главному залу Культа Священной Луны.
Его легкость движений была непревзойденной, а сгущавшиеся сумерки помогали им незаметно и привычно скользить между горками фальшивых скал и длинными галереями — никто вокруг ничего не заметил. Приблизившись к залу, он сбавил шаг и опустил Дуаньму Хуэйчуня на землю.
Они уже покинули Обитель Чужеземцев, так что даже если бы Дуаньму Хуэйчунь захотел передумать, было уже поздно. Ему оставалось лишь молча позволить Цзи Мяохуа приложить руку с оторванным рукавом к своей спине и послушно, шаг за шагом, двигаться в сторону зала.
Что до главного зала Культа Священной Луны, то он по праву считался самым величественным и роскошным во всем культе.
Оберегающие звери на углах крыши свирепо взирали сверху вниз, а багряные колонны у входа гордо поддерживали кровлю. Тридцать три каменные ступени возносили зал над остальными строениями, выделяя его подобно журавлю среди стаи цыплят.
Цзи Мяохуа привел Дуаньму Хуэйчуня к подножию каменных ступеней.
При виде стражников, выстроившихся рядами по обе стороны лестницы, сердце Дуаньму Хуэйчуня бешено заколотилось.
— Не бойся, — Цзи Мяохуа покрепче сжал его руку и потянул наверх.
Стражники по обе стороны казались слепыми и глухими: они позволили Цзи Мяохуа беспрепятственно дотащить спутника до самого входа в зал.
Дуаньму Хуэйчунь терзался сомнениями, но не смел и слова вымолвить, продолжая молча идти вперед.
Добравшись до последних ступеней, он услышал яростный рев Синьха, однако тот говорил на сицянском диалекте, так что ни единого слова разобрать не удалось.
— Он бранится, — голос Цзи Мяохуа, сузившись в тонкую нить, проник прямо в его уши. Самих их изнутри не было видно, как и они не видели никого в залах, но звуки доносились кристально чисто.
Дуаньму Хуэйчунь с удивлением повернулся к нему, но в ответ почувствовал лишь жесткую щекотку чужой бороды на своем лице.
С тирадой Синьха было покончено, и какой-то старческий голос затянул неспешную бормочущую речь.
— Это старейшина Ху Е, — шепнул Цзи Мяохуа, подтягивая его ближе к дверям зала.
Дуаньму Хуэйчунь хранил молчание. Он вдруг осознал, что появление здесь было ошибкой — чудовищной, непростительной ошибкой. Он не понимал ни слова из того, о чем они толлковали, к тому же смертельно рисковал раскрыть свою личность.
Стоило старейшине Ху Е умолкнуть, как раздался раскатистый голос, подобный удару колокола. Тон говорившего был плавным, но громкость создавала иллюзию непрерывного рева.
Цзи Мяохуа наклонил голову:
— Раньше мне этот голос не доводилось слышать.
Даже если бы он узнал, кому он принадлежит, толку от этого не было — точно так же он знал имя предыдущего оратора, старейшины Ху Е, но остальное по-прежнему оставалось для него загадкой.
Тон Синьха заметно потеплел, он долго что-то бормотал, а затем внезапно перешел на китайский:
— Как их раны? В порядке ли они?
— Ничего серьезного.
Почудилось ли ему, или и впрямь стало так, но стоило Цзи Циньлань заговорить, как вокруг словно бы жутковато стихло.
Синьха произнес:
— На этот раз я многим тебе обязан.
Цзи Циньлань неизменно отвечал ровным, бесстрастным тоном:
— Пустяки.
Подавший голос ранее старейшина Ху Е вновь затараторил на своем языке.
Синьха перевел:
— Старейшина Ху Е тоже благодарит тебя.
Цзи Циньлань на мгновение замолчал и лишь потом бросил:
— Не за что.
Дуаньму Хуэйчуню показалось, что эти три слова прозвучали еще более деревянно, чем предшествовавшее пустяки.
Затем обладатель раскатистого голоса неожиданно вклинился в разговор на ломаном китайском:
— Ты тот самый... человек из Чжунъюаня?
Цзи Циньлань ответил:
— Ваш покорный слуга, Цзи Циньлань.
— Слуга? Нет, ты очень высок, — изрек собеседник.
Цзи Циньлань промолвил:
— Глава культа перехваливает.
Тот расхохотался:
— Ха-ха! Я так завидую Синьха. Заполучить тебя — великая удача.
Синьха самодовольно заявил:
— В Чжунъюане ценят предначертанную встречу. Это моя с ним судьба, так что завидуй не завидуй — толку ноль.
Собеседник отрезал прямо:
— Ничего не понял.
Синьха повторил все на сицянском.
Тот громко рассмеялся:
— Я слышал о нем прежде! Ну что ж, раз я приведу людей из Чжунъюаня к тебе, ты доволен?
Синьха обменялся с ним несколькими фразами на сицянском, после чего оба разом заливисто хохотали — в этом смехе сквозило нечто такое, что не нуждалось в лишних пояснениях.
Собеседник продолжил:
— Ладно, когда человек из Чжунъюаня встретит другого человека из Чжунъюаня, он обрадуется. Я приведу их, подожди немного.
Синьха поспешно заговорил на сицянском, пытаясь его остановить, но Цзи Циньлань опередил его, перебив:
— Благодарю главу культа. Цзи Циньлань готов встретить их лично!
Тот переспросил:
— Я опять ничего не понял.
Цзи Циньлань попросил:
— Прошу главу культа Синьха передать мои слова.
Поколебавшись секунду-другую, Синьха всё же перевел его слова.
Собеседник раскатисто расхохотался:
— Хорошо, хорошо! Ты мне нравишься.
Цзи Циньлань откликнулся:
— Благодарю главу культа за столь высокую оценку.
Тот снова переспросил:
— Я снова ничего не понял.
Тело Цзи Мяохуа внезапно затряслось от мелкой дрожи.
Дуаньму Хуэйчунь недоумевающе оглянулся на него.
Цзи Мяохуа передал слова неразборчивой нитью голоса, в которой с трудом сдерживал смех:
— Синьха соврал тому громиле, будто Циньлань сказал, что любит только его одного — Синьха.
Дуаньму Хуэйчунь прищурился.
Цзи Мяохуа поинтересовался:
— Что с дорогим?
Дуаньму Хуэйчунь покачал головой и вновь сосредоточил всё внимание на происходящем внутри зала.
Какое-то время Синьха продолжал беседовать с остальными на сицянском, а Цзи Циньлань больше не проронил ни слова.
Послушав еще немного и решив, что ничего интересного больше не будет, Дуаньму Хуэйчунь слегка подтолкнул руку Цзи Мяохуа.
Тот потерся лицом о его щеку:
— Мань Хуа, дорогой, ты хочешь уйти? Но у меня так сильно болят ноги, я совсем не могу идти. Если только дорогой не поцелует меня — иначе я, пожалуй, проторчу здесь до самого выхода Синьха.
...
Он же знал, что в этом мире можно слушать кого угодно, но только не Цзи Мяохуа!
Дуаньму Хуэйчунь молча сверлил его взглядом.
Взгляд Цзи Мяохуа вдруг стал глубоким, и он подался губами вперед.
Дуаньму Хуэйчунь отвернулся.
Губы Цзи Мяохуа, утопавшие в густой бороде, смогли коснуться лишь его мочки уха.
Сжав кулаки, Дуаньму Хуэйчунь позволил увлечь себя за собой: Цзи Мяохуа бережно подхватил его за руку и повел вниз по ступеням.
Стражники по обе стороны по-прежнему оставались неподвижны, словно их обоих и вовсе не существовало на свете. И до самого момента, пока Цзи Мяохуа не вернул его в кабинет Обители Чужеземцев, Дуаньму Хуэйчунь так и не проронил ни единого звука.
http://bllate.org/book/31620/3857954
Готово:
