Старик нёс всякую чушь, разговаривая развязно и несерьёзно. Брови Се Ханьшэна сошлись на переносице так плотно, что казалось, между ними можно прихлопнуть муху. Голос его упал, и он повторил с нажимом:
— Между мной и Дан Ицю ничего нет.
Старик пропустил его слова мимо ушей — лишь отодвинул зонд в сторону и принялся дальше возиться у соседнего стола, заваленного всяким хламом.
В горьковатый травяной запах примешался едкий смрад тлеющей гари. Се Ханьшэн бросил косой взгляд на глиняный горшок, в котором подозрительно пузырилось варево, но не почувствовал ни малейшего желания выяснять, что там внутри.
Он снова закрыл глаза, пытаясь отвлечься от непрекращающейся тупой боли в спине и болтовни раздражающего старика.
Тишина не продержалась и нескольких секунд.
— Ты-то считаете, что между вами ничего нет, — снова подал голос Соланд. Он заговорил тише, чем прежде, — то ли сам с собой, то ли нарочно дразня собеседника: — А вот он вряд ли придерживается того же мнения.
Се Ханьшэн резко распахнул глаза, повернул голову и в упор уставился на согбённую спину старика острым, пронзительным взглядом:
— Что ты имеешь в виду?
— А что я по-твоему имею в виду?
Соланд повернулся. В руках он держал тот самый горшок с мазью странного цвета. Шаг за шагом приближаясь, он морщился ещё сильнее в полумраке комнаты.
— Весь ваш Святой Престол с головы до ног насквозь фальшив. На словах одно, на деле — совсем другое. С чего бы ему, забравшемуся в столь юном возрасте на эту вершину, быть исключением?
Когда он заговорил о Святом Престоле, в его голосе прозвучало нескрываемое презрение и яд, готовые выплеснуться через край.
Се Ханьшэн инстинктивно хотел возразить, попытаться хоть в чём-то оправдать Святой Престол, но слова застряли на самом выходе.
Ведь в его спине всё ещё торчал гребень. Проглотив подступившие к горлу возражения, он задал вопрос конкретнее:
— Ты считаешь, что Дан Ицю двуличен?
Если бы старик осмелился подтвердить это, он стал бы первым человеком на памяти Се Ханьшэна, кто разделял бы те же самые смутные, неоднозначные подозрения насчёт Дан Ицю.
Соланд фыркнул. Отвечать напрямую он не стал, а вместо этого бросил:
— Ты бы лучше посмотрел, какими уговорами он заставил меня помочь тебе.
С этими словами он взял странный на вид клещеподобный инструмент, зловеще блеснувший в полумраке, и примерился к спине Се Ханьшэна.
— Не двигайся. Сейчас попытаюсь вытащить эту штуку. Процедура будет не из приятных, так что потерпи.
На этом расспросы и разговоры закончились. Се Ханьшэн молча взял протянутую стариком чистую тряпицу, зажал её в зубах и до боли стиснул челюсти.
Он снова подался вперёд, полностью подставляя всю спину — вместе с засевшим глубоко в костях шипом — ледяному воздуху и грядущей боли.
...
В то же время.
Проводив убитых горем молодых людей, Дан Ицю не стал возвращаться прежней дорогой в свой кабинет. Пройдя по холодным и безлюдным коридорам Бюро правопорядка, он воспользовался скрытым лифтом и поднялся в самую древнюю и уединенную часть архитектурного комплекса Святого Престола.
Здесь царила совсем иная атмосфера.
На смену суровой холодности пришла торжественность. В тяжелом, застывшем воздухе витали ароматы выдержанных благовоний, старинного пергамента и свежих цветов.
Освещение здесь обеспечивали не привычные рунические лампы с их неизменным холодным свечением, а разноцветные лучи, падавшие из высоких узких окон с витражами. Стены украшали огромные гобелены с изображениями священной истории и божественных чудес; краски на них несколько потускнели от времени, но всё ещё позволяли прочувствовать тщательно создаваемую атмосферу величия и благоговения.
Время от времени мимо, потупив взор и ускоряя шаг, проходили низшие послушники в тёмных рясах, мгновенно растворяясь в тенях извилистых колонн.
Здесь располагался кабинет епископа Хитона.
Епископ Хитон пользовался огромным авторитетом в коллегии кардиналов Святого Престола и по праву считался одним из самых влиятельных людей сразу после Папы Римского.
Его кабинет состоял из анфилады комнат, и передняя, предназначенная для небольших встреч, сейчас погрузилась в тишину.
В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, покрытый замысловатой резьбой в виде виноградной лозы и священных текстов. Именно здесь епископ обычно принимал гостей.
Но в этот момент на высоком кресле, символизировавшем власть хозяина кабинета, восседал Дан Ицю.
Сам же владелец покоев стоял спиной к двери у арочного окна, бережно ухаживая за пышно цветущими ноготками на подоконнике.
Епископ Хитон был облачён в повседневную фиолетовую рясу с перевязом. Его спина выражала такую сосредоточенность и осторожность, что это казалось показным.
В тишине то и дело раздавался щелчок ножниц, подрезающих стебли и листья. Наконец епископ поправил последнюю веточку, которая пришлась ему не по вкусу, отступил на полшага и окинул растение взглядом — так, будто только что завершил важнейший ритуал, и лишь после этого отложил маленькие серебряные ножницы.
Он повернулся. На его лице застыла мягкая, но сдержанная улыбка: сперва взгляд скользнул по сидевшему на его месте Дан Ицю, а затем перешёл на папки с официальными документами, лежавшие под рукой гостя.
— Я уже подписал бумаги, скоро указ приведут в исполнение, — первым делом заговорил епископ о самом главном. — Однако в дальнейшем это может привлечь… излишнее внимание и вызвать вопросы.
Дан Ицю не спешил с ответом.
Он взял остывший кофе, стоявщий рядом, сделал небольшой гмиток, и тоже перевёл взгляд на горшок с ноготками.
Солнечные лучи, проходя сквозь цветное стекло, окрашивали ярко-жёлтые лепестки в причудливые пестрые узоры.
Ноготки были на редкость живучими цветами, солнце любило их, но им полагалось бы расти бескрайними коврами в поле, а не чахнуть взаперти в цветочном горшке.
Дан Ицю перевёл взгляд на епископа:
— Какие ещё вопросы?
Епископ подошёл к столу, но садиться не стал. Сложив руки на груди, он выжидающе замер на почтительном расстоянии.
— Вы же знаете, существует устоявшаяся практика, — подбирая слова, начал он. — Согласно догмам и бесчисленным прецедентам прошлого, те, кто подвергся эрозии Тьмы и мутировал, несут в себе изъян в сердце и одержимы неочищенным злом. По своей сути они уже осквернены и не могут быть по-настоящему спасены. Возвращение их к свету принесёт лишь порчу...
— Устоявшаяся практика?
Дан Ицю легко усмехнулся, прерывая осторожные рассуждения епископа.
Он опустил чашку, слегка подался вперед, и его карие глаза в упор встретились с глазами епископа. В них не осталось и следа привычной, мягкой улыбки, с которой он обычно обращался к подчиненным или коллегам — только ледяная пустота.
— Епископ, перед другими людьми, пожалуй, и стоит разбрасываться красивыми пустыми фразами, но между нами, полагаю, в этом нет никакой необходимости, — произнёс он, и каждое его слово падало, как тяжёлый камень в стоячую воду.
— Если бы действительно существовало незыблемое правило: мутирует лишь тот, кто таит в сердце зло... то уж кто-кто, а Се Ханьшэн точно не должен был измениться первым.
Он не стал уточнять, кто именно должен был стать первым, но от этих слов епископ Хитон мгновенно побелел. Его сложенные руки затряслись помимо воли, а по спине покатился холодный пот.
Тяжелый, пьянящий аромат благовоний в комнате вдруг стал удушливым, давящим на грудь.
За стенами Святого Престола ходили детские стишки об этом молодом главном блюстителе закона. В одном из них пелось, что он мягче лунного света, что он — сошедший с небес ангел, оберегающий добродетель и справедливость.
Каждый раз, слыша это, епископ Хитон чувствовал, как из глубин души поднимается абсурдный, леденящий ужас.
Да кому вообще придёт в голову назвать Дан Ицю ангелом?
Но он не смел произнести это вслух.
Не смел даже заикнуться.
Он уже забрался на самую вершину властной пирамиды Святого Престола, и внешне казалось, что его положение непоколебимо. Но только он сам знал, насколько хрупок этот пьедестал.
Он — всего лишь марионетка, которую в нужный момент выставляют напоказ и протирают до блеска. Вся его власть держалась исключительно на милости человека, сидящего перед ним.
Если Дан Ицю приказывает подписать указ об освобождении опасного мутанта, он подписывает, не задавая лишних вопросов. Если однажды Дан Ицю вздумает вернуть Се Ханьшэну безупречно чистую репутацию, Хитону придётся со скрежетом в зубах подчиниться.
Жуткая смерть бывшего епископа Хокинса, найденного в собственном кабинете при загадочных обстоятельствах, до сих пор стояла у него перед глазами; следствие зашло в тупик и дело замяли.
Епископ Хитон отчаянно не хотел однажды точно так же бесславно исчезнуть в мрачных лабиринтах истории Святого Престола из-за какого-нибудь «несчастного случая» или «внезапной болезни».
После недолгого, зловещего молчания епископ отвёл взгляд и опустил голову, уставившись на узор из фиолетовых лент на собственной рясе.
Его кадык судорожно дёргался. Наконец он заговорил, силясь вернуть голосу ровное звучание:
— Я... понял вас. Все последующие вопросы и возможное сопротивление я улажу, найду способ всё объяснить и успокоить недовольных.
Услышав это обещание, Дан Ицю наконец вернул на лицо прежнюю мягкую улыбку, приносившую облегчение окружающим.
Он удовлетворенно откинулся на спинку кресла, принимая расслабленную позу — так, будто только что не было никакого ледяного противостояния.
— Благодарю за труд, — мягко проговорил он заботливым тоном. — Не берите в голову. Если Папа Римский, старейшины или кто-то ещё начнут задавать вопросы, либо вы столкнетесь с трудностями — сразу дайте мне знать.
Епископ закивал:
— Да, я понимаю. Благодарю вас за понимание, ваше превосходительство.
В этот самый момент скромный тёмно-серый коммуникационный камень на груди Дан Ицю вдруг издал резкую и частую вибрацию, нарушив хрупкое равновесие в комнате.
Выражение лица Дан Ицю не изменилось. Достав камень из-за пазухи, он легко коснулся его кончиком пальца.
Оттуда мгновенно донёсся перепуганный, срывающийся голос Соланда, заглушаемый грохотом падающих на заднем плане предметов и чьим-то тяжёлым, надрывным хрипом:
— С-случилось страшное! Тот шип... я попытался... он... потерял контроль! Скорее сюда! Я не могу его удержать!
...
В ту же секунду, как из камня полился сорванный голос Соланда, епископ Хитон заметил, как изменился Дан Ицю.
Уголки его губ всё ещё были приподняты в подобии улыбки, но та привычная теплота на дне глаз мгновенно испарилась, словно кто-то резко задул свечу, оставив лишь прозрачную пустую оболочку. Всё внимание Дан Ицю было приковано к коммуникационному камню, и теперь, когда маска спала, его взгляд казался пугающе тяжёлым.
Хотя слов было не разобрать из-за пронзительного треска ломающихся вещей и криков Соланда, епископу хватило и этого, чтобы по спине побежали мурашки.
Куда больше его пугало состояние самого Дан Ицю.
Хитон никогда прежде не видел его таким. В нём не было суеты или страха — лишь абсолютный, мёртвый холод. Безупречная маска мягкости наконец дала трещину.
Но это длилось всего мгновение.
Светящийся камень исчез в сжатой ладони. Дан Ицю вернул лицу прежнее выражение, рассеянно кивнул епископу и быстрым шагом направился к выходу.
Дверь за ним закрылась. Шаги зазвучали удаляясь, много торопливей обычного.
Епископ Хитон так и остался стоять на месте, с ужасом осознавая, что стал свидетелем того, чего видеть ему было никак нельзя. Ладони его были мокрыми от холодного пот.
http://bllate.org/book/31528/3847441
Готово:
