Он ненавидел подобные сборища. Ему всегда казалось, что за углами роскошных драпировок и среди переливов звона бокалов и праздного смеха можно разглядеть тени переплетения власти и порока, ощутить едва уловимый дух морального разложения.
Однако статус командира Ордена Святых Рыцарей не оставлял ему возможности скрыться, и те взгляды — полные благоговения, пытливые или затаившие скрытый расчёт — следовали за ним по пятам.
Кое-как отбыв несколько обязательных кругов любезностей, Се Ханьшэн наконец нашёл возможность выскользнуть. Тихонько удалившись из шумного эпицентра, он направился к боковой двери, ведомой в задний сад.
Стоило толкнуть тяжёлую деревянную створку, как прохладный летний воздух мгновенно окутал его, смывая духоту помещений. Сад утопал в густой ночи, и лишь редкие тусклые круги света от фонарей под карнизами вдали кое-как очерчивали силуэты тщательно подстриженных кустарников и спящих розовых кустов.
Здесь было так тихо, что слышалось лишь шуршание ветра в листве да постепенно выравнивающееся дыхание самого Се Ханьшэна.
Се Ханьшэн изначально планировал побыть в одиночестве, позволив натянутым нервам немного расслабиться. Однако, когда его взгляд скользнул по зарослям густой глицинии на перголе, он замер.
Тень от навеса была темнее, но её вполне хватило, чтобы различить две фигуры.
Один из них был облачён в элегантно скроенный чёрный костюм, а его стройная и прямая осанка выдавала главного блюстителя закона Дан Ицю — человека, известного своей мягкостью и беспристрастностью, снискавшего всеобщее восхищение по всему Святому Престолу.
Вторым человеком… Се Ханьшэн прищурился, узнавая тёмно-фиолетовую ленту, символизировавшую высокий сан.
Эти двое стояли очень близко и о чём-то беседовали.
Дан Ицю чуть склонил голову, казалось, внимательно прислушиваясь; линии его профиля в тусклом свете выглядели спокойными и чёткими, словно безупречная маска. Епископ же слегка подался вперёд, его голос звучал совсем тихо, а жесты были чуть суетливыми.
Расстояние и шум ветра смазывали конкретные слова, оставляя лишь какие-то лишённые смысла обрывки звуков.
Сама по себе эта картина не таила в себе ничего особенного: приватные беседы коллег были делом привычным. Но неизвестно почему — в той умышленно искомой тишине и темноте — эта сценка заставила сердце Се Ханьшэна кольнуть едва заметным предчувствием.
Он не любил шпионить за чужими секретами, и это странное ощущение Се Ханьшэн тут же списал на собственное общее неприятие подобных приёмов.
Он отвёл взгляд, повернулся и покинул сад, ступив под сень галереи и оставляя тот тёмный уголок наедине с шептавшимися впотьмах.
Ранним утром следующего дня Се Ханьшэн, как и прежде, упражнялся в фехтовании на тренировочной площадке. Пот катился по вискам, а утренний свет тщетно пытался разогнать остаточную тяжесть минувшей ночи.
В этот момент бледный и шатающийся слуга ворвался внутрь и сбивчиво закричал:
— Командир, беда!.. Прошлой ночью епископ Хокинс скончался в своём кабинете!
Густой запах крови, словно холодная паутина, внезапно опутавший нос и сознание Се Ханьшэна, вытащил его с самого края расколотых, туманных сновидений обратно в реальность.
Он открыл глаза, тяжело и прерывисто дыша, а сердце глухо билось о рёбра.
Присущие тюрьме сырой запах плесени, смешанный со зловонием ржавчины и гноя, с пугающей реальностью навалились со всех сторон. Обрывки снов быстро бледнели, оставляя лишь острую головную боль и тупую боль пробудившихся по всему телу ран.
И тогда, среди этой боли и мутных ощущений, Се Ханьшэн заметил кое-что.
В самом глубоком углу камеры, в густой тени, сидел человек.
Дан Ицю по-прежнему был одет в тот же аккуратный чёрный мундир. Он сидел непринуждённо, прислонившись спиной к ледяной каменной стене, одна рука покоилась на согнутом колене, а ногти были совершенно чисты — на них не было вчерашней крови.
В камере не зажигали свечей, и лишь слабая, почти призрачная нить ночного света, пробивавшаяся сквозь вентиляционное отверстие под самым потолком, едва вырисовывала его тихую фигуру и половину силуэта.
Дыхание Се Ханьшэна перехватило, мышцы обожгло болью от мгновенного напряжения; вся дремота и остатки кошмаров в одно мгновение сменились предельной бдительностью.
— …
Заметив его пробуждение, Дан Ицю в углу повернул лицо и встретился взглядом с Се Ханьшэном.
В полумраке его взгляд было не разглядеть, но изгиб губ выглядел вполне естественным — так, будто Се Ханьшэн был для него не более чем кровавым зрелищем.
— Доброе утро, — произнёс он легко и непринуждённо, что совершенно не вязалось с мёртвой тишиной каземата. — Похоже, тебе приснился не самый приятный сон.
Се Ханьшэн ничего не ответил.
Его взгляд сначала устремился на крошечное, размером с ладонь смотровое окошко в тюремной двери, и лишь помолчав немного, он заговорил:
— Время казни уже прошло.
Дан Ицю в тени приподнял брови.
— О? — издал он короткий звук. — Откуда тебе знать время казни? В камере ведь нет песочных часов.
— Догадался.
Се Ханьшэн был лаконичен и перевёл взгляд обратно:
— Вчерашнее поведение тюремщиков было слишком необычным.
В нём смешались неуловимое расслабление перед выполнением важной задачи и та самая финальная молчаливость, с которой смотрят на обречённых.
Се Ханьшэн повидал слишком много смертей и отлично знал этот взгляд.
Услышав это, Дан Ицю рассмеялся. Смех его был тихим, словно шёлковое перо, скользнувшее по мочке уха.
— Какая радость, — произнёс он, отсмеявшись. — Пережив столько всего, рыцарский командир всё ещё сохраняет столь острую проницательность — это поистине редкое качество.
Се Ханьшэн уловил в его словах нечто выходящее за рамки буквального смысла.
Он нахмурился, потревожив незаживший разрез на виске, что отозвалось тупой болью.
— Чего ты добиваешься? — спросил он.
Се Ханьшэн не был из тех наивных людей, которые полагают, будто облачённые в судейские мантии и обладающие мягкими чертами лица непременно воплощают в себе чистейшее добро.
Он узнал кое-какие секреты, которые должны были оставаться сокрытыми во веки веков, а потому, глядя на Дан Ицю, его взгляд всегда норовил пронзить эту источающую приветливость оболочку и заглянуть в изнанку, лишённую белизны.
Дан Ицю не стал отвечать прямо.
Сохраняя непринуждённую позу, он лишь чуть шевельнул пальцами, лежавшими на колене.
— Ты можешь покинуть камеру, — произнёс он, встречая внезапно сузившиеся зрачки Се Ханьшэна. — Ты не умрёшь.
Ты не умрёшь.
Слова упали в тишину, и Се Ханьшэн резко поднял голову; цепи в ответ на его движение глухо звякнули.
На его лице не было радости от известия о спасении — лишь ещё более глубокая настороженность и подозрение.
— О чём ты говоришь? — чеканя каждое слово, спросил он.
Дан Ицю ответил не сразу.
Он пристально вглядывался в лицо Се Ханьшэна, а его взгляд лениво скользнул вниз, детально очерчивая страшную сквозную рану на плече и странную чешую, проступившую вокруг неё.
Спустя мгновение он всё же поднялся — неторопливо и плавно, подошёл к Се Ханьшэну и достал из-за пазухи распечатанный официальный бланк с сорванной сургучной печатью, протягивая его вперёд.
Се Ханьшэн на секунду засомневался, прежде чем взять плотный лист бумаги.
При том самом скудном лучате света он быстро пробежал глазами текст.
Когда он увидел собственное имя в списке подчиненных Группы стражей порядка, а в графе принадлежности чётко значилось главный блюститель закона Дан Ицю, его сердце пропустило удар.
— Ты забрал меня к себе?
Он поднял голову, и его голос звучал холодно и тяжело.
Дан Ицю кивнул:
— Ты пролил кровь за Святой Престол, за эту землю, и я не могу просто сидеть сложа руки и смотреть, как безмолвно погибает воин, в груди которого бьётся совесть и добродетель.
У меня есть совесть и добродетель?
Се Ханьшэн коротко и холодно усмехнулся, и в этом смехе сквозила горькая ирония:
— Благородный блюститель закона, каким именно глазом вы это разглядели?
— Мне всё равно, что думают другие и как они определяют это, — опустив голову, произнёс Дан Ицю. — Я смотрю лишь на факты. А факт в том, что до начала метаморфозы твоё досье было безупречным, ты никогда умышленно не причинял вреда ни одному невинному. Я готов верить собственному суждению и дать тебе шанс на новую жизнь.
Если бы подобные речи услышал кто-то посторонний, Дан Ицю, пожалуй, уже давно обзавелся бы рабом, готовым пасть ниц в слезах благодарности, однако выражение лица Се Ханьшэна лишь изменилось.
Сделав вид, что возвращает бумагу, он яростно вскинул руку, впился пальцами в запястье Дан Ицю и резко дёрнул на себя!
Дан Ицю никак не ожидал от него внезапного нападения и не успел увернуться. Поддавшись усилию, он качнулся вперёд и неизбежно уткнулся в окровавленную грудь Се Ханьшэна.
Официальная бумага упорхнула и упала на пол.
В этот момент в камере не было третьих лиц, и Се Ханьшэн вполне был способен в следующее мгновение свернуть Дан Ицю запястье или остатками сил сжать хрупкую и беззащитную шею человека перед ним.
Смерть стояла совсем близко, но ресницы Дан Ицю даже не дрогнули. Его притянули ближе так, будто он был к этому готов, и он запрокинул голову, с невозмутимым видом встречая переполненный придирчивым сканированием взгляд Се Ханьшэна.
Встретившись с ним глазами, Се Ханьшэн провёл языком по потрескавшимся и кровоточащим губам, понизил голос, и его дыхание коснулось уха Дан Ицю:
— Блюститель закона, если вы думаете, что я буду вам благодарен и стану рыдать от умиления, то вы глубоко заблуждаетесь...
Он сильнее сжал пальцы, наблюдая, как кожа под ними наливается кровью:
— Знаете ли вы? Я прямо сейчас могу свернуть эту вашу хорошенькую головку на сто восемьдесят градусов. Вы умрёте здесь тихо и незаметно, и никто не придёт вас спасать.
Он говорил это и действительно собирался сделать, но Дан Ицю даже не сопротивлялся. Напротив, воспользовавшись столь непристойной позой, он полупаком привалился к груди Се Ханьшэна.
Затем блюститель закона поднял свободную руку, и его пальцы вновь нежно и скрупулезно заскользили по жёсткой фактуре холодной чешуи на краю раны у ключицы Се Ханьшэна.
— Убьёшь меня, а что потом? — поинтересовался Дан Ицю, и тон его был куда более интимным, чем у Се Ханьшэна. — Твои бывшие соратники, друзья, все, кто с тобой связан, попадут под подозрение и подвергнутся чисткам по обвинению в убийстве главного блюстителя закона и попытке побега.
— Се Ханьшэн, — произнёс он его имя. — Неужели тебя до такой степени разъела скверна, что тебе плевать на всё, лишь бы утащить за собой на дно остальных?
Слова прозвучали ласково, но угроза за ними крылась куда более реальная и весомая, чем можно было представить.
Услышав это, тело Се Ханьшэна резко онемело, словно от удара кулаком, и хватка на запястье Дан Ицю понемногу ослабла. Внезапно вспыхнувшая и скованная напряжением ярость, подобно проколотому шару, стремительно улетучилась под холодным допросом реальности, оставив после себя лишь ещё более глубокую усталость и беспомощность.
Се Ханьшэн разжал пальцы.
http://bllate.org/book/31528/3847435
Готово:
