Дан Ицю позволил ему сжать свою руку, озарив лицо безупречной улыбкой, в которой не было и намёка на нетерпение, а взгляд оставался сосредоточенным.
Сперва он молча выслушал дежурные слова о долге и переживаниях, выразил признательность за заботу вице-главы ордена и лишь после этого неторопливо высвободил руку.
— Расследование — моя прямая обязанность, — неспешно произнес он. — Никакого дополнительного сопровождения со стороны Ордена Святых Рыцарей не требуется.
Улыбка вице-главы замерла на мгновение, но тут же стала еще более усердной, а в словах прибавилось лести.
— Вы совершенно правы. Однако нынче обстановка столь щекотлива, что осторожность не помешает даже под сенью света. Поверьте, даже в рядах самого ордена… — он понизил голос, многозначительно продолжив: — Порой неизбежно приходится выпалывать сорняки. Свет в конце концов возродится вновь, но до тех пор мы обязаны сделать все возможное, чтобы уберечься.
— Вице-глава проявил завидную дальновидность.
Дан Ицю кивнул, и тон его остался мягким:
— Именно поэтому во время прополки тем более важно тщательно отличать настоящие сорняки от ростков, просто случайно оказавшихся не на своем месте.
С этими словами он, не став нарочно вглядываться в лицо собеседника, слегка склонил голову в знак приветствия и спокойно повернулся, чтобы направиться к экипажу.
Никто вокруг не заметил этого тонкого пикирования. Двери кареты захлопнулись, отрезая большую часть долетавших извне невнятных шепотков вроде у него и правда прекрасный нрав.
Внутри экипажа Дан Ицю откинулся на спинку сиденья, не обращая внимания на затихающие за стенами отзвуки.
Убранство кареты продолжало традиции Святого Престола — та же строгая простота, где даже деревянные панели не были покрыты ровным слоем лака. Тем не менее на каждом видимом стыке и крае были вырезаны сложные защитные руны; сейчас они едва светились по мере движения повозки, источая суровую, молчаливую и безупречную сосредоточенность.
Дан Ицю подцепил кончиком пальца плотную оконную занавеску, заметив боковым зрение, как поблизости бесшумно зажёгся и завис в воздухе круг бледно-желтого света.
— Система, — мысленно обратился он, — что с главным героем?
[Я не система, — чуть замирая, золотистое кольцо передало голос с легким цифровым оттенком, пытавшийся звучать строго. — У меня есть имя, меня зовут 9653.]
— Уходить от темы и говорить о постороннем — признак нечистой совести, — заметил Дан Ицю. — Так что там с главным героем?
Пойманный на фальши, кружок света сбился с ритма, и частота его мерцания на миг хаотично заскакала.
Лишь спустя добрых несколько неторопливых мгновений он наконец заговорило: [Всё не так чтобы очень хорошо.]
— Давай-ка уточним, что именно значит это ваше не так чтобы очень хорошо, — Дан Ицю с завидным терпением играл роль наставника для подопечного хозяина. — Это он просто приболел, чихает и это не очень хорошо, или он уже почти при смерти и это не очень хорошо?
9653 снова умолкло.
[…Второй вариант.]
Дан Ицю молча уставился на светящийся круг.
— Я вовсе не собираюсь никого обвинять, но ты в этом уверен? — спросил он. — Когда я устраивался на работу, то ознакомился с базовым отчетом по задачам. Процесс покорения мира главным героем должен выглядеть совсем иначе.
Дан Ицю был новичком среди хозяев системы, и этот мир действительно являлся его первым заданием, но это вовсе не означало, что он не способен заметить проблему. Знания, почерпнутые из прошлого опыта, подсказывали ему, что происходящее в корне неверно.
[Главный герой вообще-то не должен быть в таком состоянии!]
Услышав это, 9653 эмоционально взорвалось, сорвав голос на надрывный хрип: [Он должен был покинуть тюрьму еще полмесяца назад! Он обязан был уйти оттуда полмесяца назад, почему он всё еще внутри?!]
События в мире задания развивались не по сценарию. В отчете черным по белому было записано: главный герой впитывает темную энергию, претерпевает мутацию, страдает от пыток, начинает сомневаться в вере, а затем в гневе разрушает тюрьму и зреет для уничтожения мира!
Что здесь вообще происходит?
9653 вызвало график жизненных показателей.
Полупрозрачный световой экран развернулся прямо перед глазами Дан Ицю, и тусклое красное свечение окрасило его бесстрастный профиль.
На экране кривая, отражающая жизненные силы, неуклонно ползла вниз; ее конец уже почти уперся в критическую отметку около тридцати процентов, и назойливый красный свет продолжал мигать, предупреждая об опасности.
[Этого просто не должно быть, — 9653 терялось в догадках, испытывая глубокий стресс. — Может, мы еще немного подождем?]
На этотш раз настала очередь Дан Ицю лишиться дар речи.
Индикатор окрасил внутреннее убранство кареты в зловещие кровавые тона. Поразмыслив секунд пару, Дан Ицю решил сказать правду:
— Мне кажется, если мы еще немного подождем, он действительно умрет.
Если новичок-система в самом первом задании угробит главного героя и разрушит мир, то 9653 больше незачем показываться в Системном пространстве.
Осознав, что его будущее висит на волоске, золотистое свечение отчаянно замигало, а потоки данных погрузились в полный хаос.
[То… тогда что же нам делать?]
Дан Ицю отвел взгляд от окна кареты и перевел его на пульсирующую красную зону предсмертной угрозы.
— Разворачиваемся, — произнес он. — Поедем проверим.
Тюрьма, учрежденная Святым Престолом обособленно, звалась не иначе как Моцзянь. Казалось, стоило лишь сменить название, как кандалы перестанут впиваться в плоть, а орудия пыток — причинять боль.
Во тьме Се Ханьшэн позабыл обо всем на свете; ощущение времени свелось лишь к чешуйкам, заново отрастающим вокруг его ран.
С каждой новой чешуйкой проходил день, и он на шаг ближе подбирался к смерти.
Впрочем, удар грядущей кончины шел ни в какое сравнение с душевным надломом — большую часть времени Се Ханьшэн даже не находил в себе сил думать о смерти.
Лишь те, чьи сердца преисполнены зла, могут быть поглощены тьмой.
Именно так гласили все прежние учения.
Ты обратился в чудовище лишь потому, что гневался, затаил обиду, завидовал, алкал и оставлял бреши для вторжения тьмы, а потому все выпавшие на твою долю страдания — лишь кара за твои собственные грехи.
Из еще не затянувшейся раны сочилась свежая струйка крови, падая на пол и окропляя его блеклым, но не менее явственным запахом бойни.
Се Ханьшэн шумно выдохнул, постепенно осознавая, что незаживающих ран на его теле было куда больше одной.
В тюрьме ему ввели множество препаратов — возможно, действие какого-то конкретного состава заключалось именно в замедлении регенерации. Этим и объяснялось, почему после каждого эксперимента сюда неизменно являлся палач.
Согласно бесчисленное число раз отработанному регламенту, человека, претерпевшего мутацию, полагалось немедленно предать смерти: это служило и мерой предосторожности против эскалации угрозы, и данью последним остаткам человеческого достоинства. Будучи бывшим главой святых рыцарей, Се Ханьшэн и сам не раз приводил этот приговор в исполнение собственными руками, а потому искренне полагал, что, когда очередь дойдет до него самого, исход ничем не изменится.
Судя по всему, он ошибался.
Бывший глава святых рыцарей, выдержавший все суровейшие испытания и некогда обладавший несокрушимой верой; живой образец, исторгнутый тьмой, но еще окончательно не сломленный — он представлял собой слишком большую ценность.
Редчайший экспериментальный материал сам идет в руки, с чего бы им позволять ему так легко умереть? Разумеется, они выжмут из него всё до последней капли.
В камере не было зеркал, и Се Ханьшэн понятия не имел, во что именно он превратился.
Нащупывая собственный лоб и спину, он пытался понять, не проросли ли у него демонические рога или костяные шипы. Но пальцы натыкались лишь на липкую кровь да неестественно твердые чешуйчатые бугорки под кожей.
Шел второй месяц.
Он не знал, сколько еще таких месяцев впереди.
Первоначальный гнев давно стерся под непрерывным круговоротом экспериментов и пыток, превратившись в тупую боль, и все чаще сознание захлестывало ледяное недоумение, подобно ядовитой змее вгрызавшееся в остатки рассудка.
Се Ханьшэн не понимал, в чем он оступился.
Он свято чтил догматы, хранил верность справедливости, приносил жизнь и преданность в жертву свету. Он изо всех сил старался изгнать гнев, искоренить обиду, простить врагов…
Он исполнил все требования, но тьма все равно отыскала его и исказила до неузнаваемости.
Почему?
Однажды на рассвете, между приступом боли от обмороков и возвращением в сознание, Се Ханьшэн вспомнил одну притчу, слышанную в прошлом.
Демона заточили в сосуд: в первый век он сулил освободителю горы золота, во второй — безграничную власть.
Но настал третий век — не стало ни гор золота, ни власти, и тот, кто выпустил его на свободу, получил лишь смерть.
Демон сошел с ума от долгого заточения, а его душа доверху заполнилась гневом.
Вспомнив об этом, Се Ханьшэн невольно усмехнулся, потревожив незажившие трещины на губах, и по лицу разлилась мелкая, колючая боль.
Он думал, что ему еще далеко до демона, жаждущего уничтожить всё сущее; он просто… ничего не понимал.
В короткий перерыв между сеансами экспериментов происходила смена стражи.
Новенький молодой тюремщик застыл за железными прутьями, во все глаза разглядывая низвергнутого с небес на землю главу рыцарей; в его взгляде читался и страх, и нездоровое любопытство, словно он смотрел на редкостного зверя в клетке.
Се Ханьшэн вдруг заговорил, и его голос из-за иссушающей жажды и долгого молчания звучал хрипло и неузнаваемо:
— По-твоему, я грешник?
Тюремщик испугался этого вопроса — видимо, он успел забыть, что Се Ханьшэн в каком-то смысле все еще способен говорить.
Поколебавшись мгновение, он забормотал, словно заученный наизусть урок:
— В писании сказано… всякий подвергшийся мутации несомненно таит в сердце злой умысел и изъян.
Выслушав ответ, Се Ханьшэн помолчал с пару секунд, затем очень медленно кивнул и умолк.
Время текло сквозь пальцы, а чешуя продолжала расти.
Из-за тюремной двери донесся непривычный шум. Се Ханьшэн открыл глаза и услышал, как цепи одну за другой с лязгом снимают с замков.
Сменившийся стражник замер у входа и объявил:
— К тебе пришли.
— Кто это? — спросил Се Ханьшэн.
О визитах перед экспериментами или пытками никогда не предупреждали заранее. По правде говоря, дойдя до сегодняшнего дня, Се Ханьшэн уже не питал иллюзий, что кто-то из бывших сослуживцев станет хлопотать о нем.
Для внешнего мира некогда ослепительный глава святых рыцарей был уже мертв, а в застенках Моцзянь обитало лишь лишенное прав чудовище.
Наверное, уведомление о казни, — подумал Се Ханьшэн, — сообщат, что он выполнил свою последнюю скромную роль в качестве человека и теперь может отправляться на тот свет.
Что ж, премного благодарен.
И все же, даже подготовившись к худшему, Се Ханьшэн никак не ожидал увидеть того, кто стоял перед ним.
Когда чуждый этим мрачным казематам силуэт остановился за решеткой, Се Ханьшэн недоверчиво замигал, подозревая, что он уже мертв и перед ним распахнулись врата ада.
Демон из преисподней облачился в темный форменный мундир с тугим поясом, подчеркивающим стройную талию. Нашивка на груди отражала скудный свет узилища, а глаза и волосы были черны как смоль.
Во всем Святом Престоле человека с такой внешностью, помимо самого Се Ханьшэна, не было.
http://bllate.org/book/31528/3847433
Готово:
