Видя, что Цзинь Дафу уже собирается снять ботинок и отходить им Жун Кая, я поспешно перехватил разговор:
— Послушай, а почему ты отучился всего год и бросил?
Жун Кай, не задумываясь, выпалил:
— Скучно. То немногое, чему там учат, в реальном мире абсолютно бесполезно, чистая трата времени.
— И ты просто бросил? И пошел подделывать кредитные карты?
Мне это показалось невероятным. Если бы я смог поступить в университет Сяо Фэнцзы, мой старик от радости бы предков поблагодарил, а я бы уж точно без лишних слов каждый день прилежно учился и стремился к успеху.
— Что у тебя за выражение лица? — Сяо Фэнцзы нахмурился, явно недовольный. — Я тебе так скажу: это вышло по моей глупости, иначе я бы уже давным-давно с двумя миллионами в кармане открыл компанию, разве стал бы я тратить время на пустые разговоры с вами?
Я понял, что образованный Сяо Фэнцзы нравится мне куда меньше, чем язвительный.
— Да и сейчас выйти не поздно, — я указал на окно. — Видишь ту электросеть? Просто дотронься до нее пальцем, и гарантирую — на свободу выйдешь мигом.
Жун Кай выругался матом, прекратил перепалку, достал бумагу и ручку, которые выпросил у надзирателя, и принялся писать письмо.
Я бессовестно скосил глаза — надо же, пишет кому-то из однокурсников, неужели соскучился едва ли не сразу после разлуки?
Внезапно мне пришло в голову, что родители Жун Кая, кажется, ни разу не навещали его здесь, но спрашивать об этом было неудобно, так что мне оставалось только держать мысли при себе и гадать. Размышляя так, я в конце концов понял, что отчасти могу объяснить его сегодняшний подъем, а заодно и простил высокомерное самомнение этого интеллектуала.
День выдался неплохой: работать не нужно, погода отличная, окна распахнуты, ветерок приятно освежает и бодрит.
Но никакой прекрасный день не выдержит скуки, а хуже всего то, что комнату отдыха закрыли на ремонт телевизора. Черт побери, он сломался с самого моего поступления, и только сейчас они вспомнили, что его нужно починить, чем они раньше занимались! В общем, после ужина все пятеро снова дружно вернулись в Семнадцатую камеру.
Жун Кай продолжал писать письма — он исписал уже целую стопку бумаги; Чжоу Чэн углубился в чтение, всё в ту же Красное и черное; Хуа Дяо по-прежнему сидел на подоконнике, пожалуй, еще немного практики — и он сможет спать на бельевой веревке прямо как Маленькая Драконица; Цзинь Дафу… эм, Цзинь Дафу не спал, а сейчас уставился на меня круглыми глазами, как и я на него.
— Эй, — я качнул подбородком в его сторону. — Давай поболтаем, тоска зеленая.
Цзинь Дафу приподнял бровь:
— О чем болтать-то?
Я подумал немного:
— Расскажешь, что было до того, как ты сюда попал?
Цзинь Дафу выглядел совершенно не заинтересованным:
— Рассказывать особо нечего. Терся возле одного старшего брата, велел он кого-то отлупить — я отлупил, а как дошло до беды, загремел сюда.
— И Хуа Дяо тоже? — я помнил, как Ли Чуншэн говорил, что они попали сюда вместе.
Цзинь Дафу холодно усмехнулся:
— Если бы не он, я бы и сам не вляпался.
— Это как так?Цзинь Дафу глубоко вздохнул, медленно выдохнул, и его взгляд затуманился, словно он погрузился в какие-то далёкие воспоминания:
— Это был третий день после того, как босс поручил мне присматривать за ним. Какой-то владелец ресторанчика отказался платить «крыше», и я решил его припугнуть. Но для острастки нужна была массовка, вот я и взял его с собой. Думал, он немай, за те два дня, что крутился со мной, тихо сидел, вел себя послушно, надо же мне было вывести паренька в свет… Тот ресторатор тоже оказался стреляным воробьем, знал, что мы придем, и заранее подготовил людей. Нас было двое, явно в меньшинстве. Я подсуетился, сграбастал одного, приставил нож к горлу и потребовал деньги. А они не отдают, будто заранее были уверены, что мы не посмеем ничего сделать. По правде говоря, я тогда хотел пустить ему кровь, но не успел и пальцем пошевелить, как немой канюком всадил ему нож прямо в живот. Мать его, какой же жестокий был удар, ему всю требуху распорол, кишки наружу полезли…
У меня мурашки побежали по коже, я машинально покосился на Хуа Дяо и с удивлением заметил, что тот тоже смотрит в нашу сторону. Впрочем, это было даже не столько разглядывание, сколько вслушивание — полное сосредоточение, до последнего слова. На его лице не отразилось ни единой эмоции, казалось, все чувства прятались на самом дне омута его глаз. Но если присмотреться повнимательнее, становилось ясно: в этих глазах вообще ничего нет, кроме удушающей черноты.
Цзинь Дафу продолжал:
— Те парни, увидев, что мы и впрямь готовы пустить в ход оружие, тоже взбесились, бросились на нас с ножами, и дальше началась сплошная резня, там уже никто никого не разбирал… Черт, я ошивался по улицам почти десять лет и максимум мог кому-нибудь шрамик оставить, а тут — благодаря его стараниям… Короче говоря, не думай, что он бедняжка, этот парень еще какой безжалостный…
Я отвел взгляд.
Но глаза Хуа Дяо всё равно стояли перед мысленным взором, и отделаться от них было никак не получалось.
Цзинь Дафу просил не жалеть его, уверяя, что тот еще головорез.
Этой второй половине его слов я верил.
Телевизор в комнате отдыха признали не подлежащим ремонту. То ли поломка и впрямь оказалась серьезной, то ли ремонтники доломали его окончательно. Тюремное начальство, услышав об этом, пришло в ярость: как же без телевизора, ведь это важнейший инструмент идейного воспитания! И вот не прошло и двух дней, как старый телевизор унесли, а новый принесли. На сей раз в ногу со временем — тридцатисемидюймовый плоский жидкокристаллический.
Конечно, обо всем этом я узнал от Сяо Фэнцзы, а у кого он сам услышал — и проверять не стоило. Единственное, в чем я был уверен наверняка, так это в том, что в комнате отдыха и впрямь появился новый телевизор, именно такой модели, какие только-только входили в моду на воле, самый что ни на есть японский импорт в заводской упаковке. И правда, от просмотра люди на экране казались совсем плоскими, а страшнее всего было то, что мы с поразительной скоростью привыкли к этой искаженной красоте. Не знаю, что думали братья из других камер, но по мне — так деньги были выброшены на ветер.
Однако стоили они того или нет, а средства уже потрачены, так что идейное воспитание требовалось срочно возобновлять. В результате после каждого ужина у нас появилась обязательная дополнительная задача — просмотр программы Время.
На свободе я бы и за деньги не удошил этот выпуск даже косым взглядом, но здесь, в этой герметично запечатанной банке, телевизор превратился в настоящий калейдоскоп. Весь необъятный мир умещался в том маленьком квадрате. Пусть тамошние страдания были изрядно разбавлены, счастье — разбодяжено, а процветание наблюдалось лишь в отдельных районах, это все равно легко будоражило такого человека, как я, уже балансировавшего на грани полной апатии. Казалось, это была последняя соломинка: ухватишься за нее — и эпоха тебя не выбросит за борт.
Столкновения нос к носу с Ю Цинчжоу уже почти превратились для меня в кошмарный сон. Я и так вел себя тише воды ниже травы, стараясь слиться с напольной плиткой, но этот паразит все норовил выковырнуть меня наружу ломом:
— Эй, говорю тебе, вечно прятаться от меня — не выход, тебе же здесь целых шесть лет тянуть.
Как-то раз по дороге из столовой в жилой корпус этот гад с недоброй ухмылкой подкатился ко мне.Я почтительно и громко ответил:
— Докладываю надзирателю, я непременно очищу свои помыслы и начну жизнь с чистого листа, а вы можете со всей страстью проявлять заботу о других товарищах, которые в этом куда больше нуждаются!
А про себя в это время кромсал Ублюдка на фарш для фрикаделек.
Этот гад словно умел читать мысли — тут же приподнял бровь:
— В мыслях меня ругаешь, да?
Я тут же принял серьезный вид:
— И в мыслях не было!
Ублюдок же вдруг заулыбался, оскалив зубы:
— Ругай, я не боюсь, чем больше ругаешь, тем мне веселее.
Я потерял дар речи. Ну не извращенец ли!
В октябре произошло три великих события: старику стукнуло четыре месяца отсидки, Хуахуа сняли гипс, а в космос запустил свой корабль Шэньчжоу-6. Как назло, два последних события выпали на один и тот же день.
То было самое обычное утро: всё те же шесть тридцать, тот же сигнал подъема, всё те же мужики, штурмующие единственный кран с водой. Левая рука Хуахуа не должна была мокнуть, но это не мешало ему отпихнуть Сяо Фэнцзы и умываться здоровой правой. Жун Кай редко оказывался в проигрыше, если точнее — в исключительных случаях, но вот борьба за кран на чистой физической силе определенно была одним из них. И вот теперь он сидел на полу, не желая вставать, и изрыгал самые грязные ругательства, вылившись в самую настоящую базарную бабу. Братья из Семнадцатой камеры к этому уже привыкли: кто умывался, кто чистил зубы, я же продолжал задирать подбородок и бульканьем полоскать рот.
Впервые я заметил бледность Сяо Фэнцзы по утрам еще в самом начале отсидки.Тогда я подумал, что его потревожили посреди ночи и Цзинь Дафу среди ночи решил устроить месть, но со временем понял, что Жун Кай выглядел так почти каждое утро. Позже я при удобном случае спросил об этом между делом, и Чжоу Чэн ответил, что это утреннее ворчание. Жун Кай случайно услышал и внес терминологическую поправку: это называется гипогликемией! Честно говоря, я считаю, что лучше бы это было утреннее ворчание — звучит куда властнее, а гипогликемия... кто поверит, что это не стопроцентная звездная болезнь.
Закончив умываться, мы снова построились шеренгой и пошли в столовую на завтрак. По пути Чжоу Чэн бросил фразу: сегодня же гипс снимать должны? Хуахуа кивнул. Жун Кай тут же радостно завопил: твою мать, наконец-то ты займешься делом! Хуахуа не удостоил его даже взглядом, словно тот пустое место. Я заметил, что Хуа Дяо ведет себя спокойнее всего, когда общается с Чжоу Чэном. Поправка: он вообще способен вести нормальный диалог лишь с Чжоу Чэном, выдавая хоть какие-то реплики. То ли Чжоу Чэн обладал особым очарованием, то ли вся наша шайка уродов действительно никому не была интересна.
Покончив с едой, мы разошлись в разные стороны: Хуахуа отправился в тюремную больницу, а мы — на сборочный участок в цех. Так начался еще один скучный, однообразный и изнурительный день.
Лишь в шесть часов вечера у входа в столовую я увидел Хуахуа со снятым гипсом.
Он пришел немного раньше нас, но внутрь его не пустили. Он стоял у окна возле главного входа, прислонившись спиной к стене, опустив голову и ритмично пиная носком ботинка землю — вылитый парень, ждущий после занятий или смены любимую девчонку. Конечно, приходилось мысленно отбрасывать робу и его неказистую бритую голову. Ю Цинчжоу стоял рядом, не слишком усердно исполняя свои надзорные обязанности. Видимо, со скуки Ублюдок внезапно принялся с воодушевлением нести всякую чепуху. Расстояние было слишком большим, я мог разобрать только движение губ, а когда подошел ближе, он уже закончил болтать. Тогда я увидел, как Хуахуа поднял голову, бросил на него легкий взгляд, после чего с бесстрастным выражением лица повернулся и затерялся в толпе заключенных.
— Твою мать! — у Ю Цинчжоу был такой вид, будто он готов сойти с ума.
Я подозреваю, что этот ублюдок — мазохист. Опустим тот факт, что чем сильнее его кроют матом, тем он счастливее; но само стремление искать утешения и развлечений в общении с Хуахуа — это уже диагноз для записного мазохиста.
Привыкнув видеть Хуахуа в бинтах и гипсе, я поначалу даже немного растерялся, увидев его в обновленном, посвежевшем виде. Однако он и правда сильно похудел: раньше гипс хоть как-то добавлял объема, а теперь он предстал во всей красе. По идее, парню за двадцать положено уже завершить рост, но Хуахуа, казалось, лишь вытянулся в длину, а мяса на нем ни капли не прибавилось. Подумалось мне: будь у меня такой сынок, я бы извелся от жалости.
К привычной тюремной похлебке из тушеной капусты сегодня неожиданно дали добавку — свинину в кисло-сладком соусе. По всей столовой раскатились радостные возгласы и вздохи. Я метался между восторгом и меланхолией, но в конце концов капитулировал перед первыми.
Во время еды я специально сел рядом с ним. Ладно уж, признаю, я тоже та еще сволочь.
И тут я полез с разговорами:
— Эй, каково это — без гипса? Кайф наверно?
Хуахуа как раз жадно уплетал еду. Услышав меня, он повернул голову, щеки его раздулись, как у лягушки, но он продолжал с усердием жевать.
Я терпеливо ждал, пока он закончит, и попутно размышлял: аппетит вроде отменный, куда же вся эта еда уходит?
Наконец Хуахуа проглотил кусок, затем засучил мне рукав, приложил ребро ладони к моей руке и, пока я недоумевал, медленно повел ладонью вниз, словно делая срез.
Стоял всего лишь октябрь, но руки у Хуахуа были ледяными. Я вдруг вспомнил одну девушку, с которой когда-то встречался. У нее было так же: особенно в лютые зимние морозы руки делались жутко холодными. Я говорил, что у нее слабое здоровье, а она возражала: мол, руки стынут оттого, что ее никто не любит. Но движения Хуахуа были уверенными и точными — думаю, если бы он не пошел по кривой дорожке, из него вышел бы отличный хирург.
Завершив демонстрацию, Хуахуа убрал руку. Я опустил рукав и вынес вердикт:
— Они что, именно так тебе гипс срезали? Почему ощущение, будто конечность ампутировали?
Хуахуа моргнул, на мгновение показалось, что он хочет улыбнуться, но улыбка так и не появилась.
Этот мрачноватый лысик выглядел донельзя жалостливым. Я не удержался — во мне снова взыграла братская любовь. Только я протянул руку, чтобы потрепать его по макушке, как резко вспомнил, чем закончилась моя прошлая шалость, и вовремя дал по тормозам. Но переполнявшую меня нежность требовалось срочно куда-то выплеснуть, и в лихорадочных поиски выхода из положения мой взгляд упал на тарелку Хуахуа... точнее, на остатки свинины. Надо же, этот паренек ел с невероятной скоростью, а ведь только что в тарелке красовалась целая горка. Впрочем, это подало мне идею: с чего бы ему быть таким тощим? Да просто тюремного пайка не хватает!
При этой мыслях я без лишних слов схватил свою тарелку и перевалил ему всю свою порцию мяса.
Хуахуа замер.
Спустя две секунды, пока я мысленно подбирал формулировку — что прозвучит круче: ешь давай или теперь я твой старший брат, мясо со свистом полетело обратно. Из-за того, что даритель действовал слишком резко, два куска даже упали на стол.
Теперь настала моя очередь замирать.
— Ты что, блин, больной! — мне стало обидно, горько, я от всего сердца тянулся к нему со всей душой, а эта погань выбросила меня в канаву!
Хуахуа никак не отреагировал, уткнулся носом в тарелку и принялся уплетать еду дальше.
http://bllate.org/book/31527/3847300
Готово:
