Она выглядела даже моложе своих лет в просторной белой толстовке с капюшоном, на груди которой был вышит незнакомый мультяшный персонаж. Когда я встретился с ней взглядом, её глаза лучились улыбкой, словно этот взгляд ждал меня всю ночь.
Никакой суеты или спешки, лишь безмятежность и покой.
Сама не знаю, чего я вдруг испугалась, но я тут же отвела глаза, облизала почти пересохшие губы, тактически сделала глоток воды и даже не подумала заводить с ней разговор.
Признаю, это выглядело немного невоспитанно, но мне было всё равно.
Моя младшая тетушка решила, что я её не узнала, и воодушевленно представила её: Чжао-эр, неужели ты не помнишь? Это же Шушу, дочка твоей двоюродной сестры.
Сомкнутые взгляды всех присутствующих тысячами стрел пронзили меня с ног до головы. В такие моменты я всегда чувствовала себя неуютно и бросало в жар. Поэтому я по привычке подняла руку, потрогала кончик носа и неловко улыбнулась тетушке:
— Да? Что-то не припоминаю.
— И то верно, так долго не виделись, — улыбнувшись, поддержала меня тетушка.
Разговор быстро подошел к концу, и чужие взгляды рассеялись, но её взгляд по-прежнему прожигал меня насквозь. Не глядя на неё, я услышала, как она ласково обратилась к моей маме:
— Бабушка.
Она сидела как раз рядом с моей мамой.Я украдкой скосила глаза в сторону, чувствуя, что мама даже развернулась всем корпусом к ней:
— Ой, Шушу, ты так похорошела, я тебя прямо не узнала!
И без того было ясно: судя по этому восторженному тону, на мамином лице сейчас сияла самая искренняя симпатия.
Ну просто преувеличение какое-то. Не пластику же она делала, с чего вдруг не узнать?
Все начали есть, перебрасываясь незначительными фразами с соседями. Говорили негромко, но когда каждый что-то бормотал, поднимался изрядный шум и гам.
Я уткнулась в тарелку и положила себе кусочек битых огурцов.
Ума не приложу, как они с мамой умудрялись столько болтать. По сути, они ведь толком и не были знакомы, но казалось, что темы для разговоров никогда не иссякнут, хотя к еде они так и не притронулись.
В этот момент официант подал новое блюдо — свиные ребрышки в соусе. Я их просто обожаю, а сидела как раз напротив того места, куда ставят еду. Окинув взглядом весь стол, я заметила, что остальные разбились на кучки по два-три человека и увлеченно беседуют каждый о своем, ни у кого не было времени обращать на меня внимание. За нашим столом не существовало какого-то главного места, и даже было непонятно, к кому именно следует повернуть только что поданное блюдо.
Все выглядели такими занятыми, и только я сидела без дела. Я протянула палочки, подцепила кусочек и отправила в рот.
Неплохо: сочно, нежно и аромат так и бьет через край.Как раз когда я с наслаждением смаковала во рту оставшееся после первого кусочка послевкусие и уже собиралась отправить в рот вторую палочку, другая пара палочек точно опустилась на тот самый кусок ребрышек, который я зажала. Проследив глазами за запястьем, я снова утонула в её глазах.
Нежность воды.
Я сглотнула слюну и с невозмутимым видом отвернулась, но в душе поднялась легкая рябь.
Впрочем, и искать не нужно было — её руки, изящные словно побеги тростника и белые как ледяной нефрит, выглядели куда аппетитнее ребрышек на тарелке, вызывая невольное слюноотделение.
Я сглотнула слюну и отвела палочки назад, уступая ей.
А она и не подумала скромничать — взяла и правда именно тот кусок! Ну почему из такого множества кусков ей обязательно понадобилось отнимать у меня именно этот?!
Заворчала я про себя.
Но в следующую секунду я замолчала, потому что она положила этот кусок ребрышек в миску моей мамы.
— Бабушка, попробуйте это.
Вот ведь умеет ладить с людьми!
— Хорошо-хорошо, ты и сама ешь, — улыбаясь, моя мама подхватила еду палочками и принялась за неё.
Что это ещё значит — подкладывать еду моей маме? Из-за этого я выгляжу совершенно невоспитанной, ведь я, родная дочь, даже маме еду не положила.
Мама теперь наверняка любит её еще больше.
Значит, я буду любить её еще меньше.
Мы ведь и раньше-то не были близки: она родилась с серебряной ложкой во рту. Мой двоюродный зять, её отец, до банкротства часто получал награды за благотворительность в поддержку бедных студентов, и все родственники наперебой старались ему угодить. Её мать, моя двоюродная сестра, — главный редактор известной газеты, обладающая широкими связями, тонким видением и капиталом, — с самого детства возила её путешествовать по всему миру.
А я? Всего лишь бедная родственница, которая когда-то подрабатывала в компании её отца. В те времена она как раз собиралась на учебу за границу. Документы для зарубежной поездки помогала распечатывать я — её отец прислал их со словами, что нужно сделать по четыре экземпляра. Я даже не смела тайком заглянуть в бумаги, считая это страшной дерзостью. Её отец говорил, что бутылка кока-колы стоит семь фунтов стерлингов — подумать только, я даже не могла толком перевести эту сумму в юани, обменный курс был слишком далек от моей реальной жизни.
Мы родились в один год, но наши стартовые точки на жизненном пути уже разделяли восемьдесят тысяч ли.
Признаю, сейчас она и правда хороша собой: расцвела, черты лица словно с картины, губы алые как вишни, кожа бело-розовая, а на лице всегда сияет сладкая улыбка — уверенная в себе, неуязвимая красавица.
В отличие от меня, чье хладнокровие держится лишь напускным усилием.
Но меня-то с самого детства хвалили за красоту, разве что в детстве я была худовата и немного смугла, хорошо хоть, что тоже расцвела.Мы уже столько лет не виделись, да и прежде встречались нечасто. Смутно помню, как видела её один раз совсем крохой: она казалась такой страшненькой, к тому же богатой, и она мне не понравилась. Ещё раз мы пересеклись в средней школе, но она всегда была всеобщей любимкой, остальные детишки в семье так и норовили утащить её поиграть, а на меня никто не обращал внимания — я терпеть её не могла. В институте кто-то из родственников женился, и я почему-то даже немного ждала встречи с ней. Наверное, потому что в моём представлении она всегда оставалась этакой феей: богатой, отличницей, которую все нахваливают (хотя, кто знает, не подлизывались ли они к её родителям?). К тому же она училась в лучшей школе всего нашего города — пусть и неизвестно, задействовали ли её родители какие-то связи.
Она всегда умела нравиться людям, все, кроме меня, от неё были в восторге. Поэтому мне хотелось посмотреть, не осталась ли она такой же дурнушкой, как в детстве.
Но, к сожалению, нет.
В тот раз её мама сказала, что она заболела, подхватила жар и сидит дома одна, хлебает рисовый отвар. В ту секунду мне стало её безумно жалко, но вовсе не из сочувствия — где-то в глубине души злобно и сладко ёкнуло: оказывается, её жизнь не так уж безупречна, как мне казалось. Она заболела, а родители даже не стали возиться с ней и ушли на банкет! Если сравнивать вот так, то я выиграла.
Но её родители возили её повсюду, показывали мир, и в этом плане я снова проиграла. Всё, что я могла вырвать в победе — жалкая пара баллов, собранная с миру по нитке, в то время как мой проигрыш составлял ровно сто очков из ста.
Какая же я была глупая в те годы.
Количество наших встреч можно пересчитать по пальцам одной руки, и у меня вовсе не было причин испытывать к ней столь сильное отторжение, но я просто не желала с ней знаться. Так что мы практически не общались. И всё же — как ни странно — в моих воспоминаниях она неизменно оставалась доброжелательной, мягкой и говорила тихо-тихо.
Наверное, она со всеми так себя ведёт.
И сейчас она ведёт себя точно так же, совершенно непонятно с какой стати усевшись рядом с моей мамой. Вообще-то, если бы не опоздание и не то, что свободными оставались только эти два места, я бы ни за что на свете не села так близко к ней! Разве мне мало того, что меня столько лет подряд сравнивали с ней и унижали? Напрасно нарываться на позор!
Мама без конца расспрашивала её обо всём на свете: как работа за границей, как учёба. Я уже десятый год как работаю, почему она до сих пор учится?! На аспирантуре. К чему забираться так высоко, её жизнь и без того достигла вершины, чего ещё желать!
Возможно, для меня это и предел мечтаний, и сколько бы я ни старалась всю жизнь, мне не угнаться за ней и на одну десятитысячную. В конце концов, с самого момента её рождения кто-то уже проложил для неё гладкую и широкую дорогу.
Мне было лень прислушиваться к этому щебетанию, я взяла со стола стакан с водой и сделала крошечный глоток.
Как раз подоспела следующая перемена блюд — снова моё любимое: гребешки, запечённые с чесноком. Мне было плевать, что они там обсуждают — про какое-то съёмное жильё, про то, что она, кажется, завела парня, с которым познакомилась в Англии. Она даже показывала маме его фотографии и говорила, что он тоже китаец, и ему безумно нравится то, что она готовит. Она продемонстрировала маме и снимки домашней стряпни, а мама так расхваливала их, словно любуясь заморским сокровищем — того и гляди, назвала бы её приёмной дочерью.
Я же поклялась себе не слушать, и что я только делаю!
Тут я услышала, как она спрашивает маму, появился ли у меня парень. Какое её вообще дело?
Я прекрасно знала, что мама опять начнет меня пилить — и прямо при ней.
Разумеется, я не собиралась этого позволять. С какой стати ей знать обо мне так много, когда я не знаю о ней ровно ничего? Я фальшиво кашлянула, лицемерно улыбнулась и негромко бросила:
— Мне нравятся женщины.
Трусливо и в то же время с затаённым бунтом.
Ожидаемо получив от мамы убийственный взгляд:
— Вечно у тебя язык без костей.
Она неловко улыбнулась, но во взгляде, которым она окинула меня, читалось такое понимание, будто она насквозь видит мою ложь.
Я тут же добавила:
— Шучу.
Мама велела ей не обращать на меня внимания, а она лишь уголки губ приподняла и посмотрела на меня очень мягко.
Остаток времени я просидела с каменным лицом, больше к ней не обращалась и доела молча. Посреди обеда я вышла принять звонок: разговор занял всего две минуты, но мне показалось, что времени прошло недостаточно, и я проторчала в туалете целых полчаса. У меня даже ноги от стояния затекли, но никто так и не вышел меня искать. Дура!
Вернувшись за стол, я застала момент, когда все уже почти закончили: кто-то уже пьян, кто-кого сморил в сон, а малышня подняла такой галдеж, носится кругом стайками — никому нет дела, шумнее, чем на базарной площади.
Она, как ни в чем не бывало, продолжала болтать с моей мамой, обе сияли улыбками, такие довольные.
Я скривила губы и села на своё место. Боковым зрением я заметила, что она уже довольно долго смотрит на меня — как я иду, как сажусь, как делаю ещё глоток воды.
При этом она продолжала отвечать маме.
На стол начали подавать фруктовую тарелку, и на этот раз среди фруктов не оказалось моих любимых.
Я бросила взгляд на маму, надеясь намекнуть, что пора бы уже собираться — от сигаретного дыма изрядно резало глаза.
Но мама сидела почти спиной ко мне, повернувшись к ней лицом.
Похоже, она уловила моё намерение. В тот момент я больше не стала избегать её взгляда и улыбнулась ей.
Она и так улыбалась, но теперь её улыбка стала ещё теплее, она кивнула мне, затем повернула голову к фруктам на столе, а потом снова перевела взгляд на маму и произнесла:
— Тётя, кажется, Сюй Чжао вас зовёт.
Только тогда мама повернулась ко мне, и я сказала:
— Пора нам уже ехать.
— Хорошо. — Мама снова повернулась к ней: — Шушу, тогда пусть у тебя за границей всё будет отлично, а мы пойдём собираться.
Говоря это, она поднялась, и та встала следом.
Соседи по столу разом повернулись к нам, и я объявила всем, что у нас ещё дела и нам нужно спешить.
Снова полились дежурные любезности, затянувшиеся на несколько минут.
Мы наконец собрались уходить, и она собралась проводить нас до выхода. Никто во всём зале даже не подумал нас проводить — нас отродясь никто не провожал. С какой стати ей это делать?
Когда мы втроём покидали свои места, из-за главного стола донеслись крики и смех, заставившие нас одновременно обернуться.
Мы увидели, как из-за главного стола к нам направляется младшая тётушка. Подойдя ко мне, она произвела:
— У твоего кузена Фэна прихватило сердце, ему тоже нужно срочно ехать. Ты случайно не собираешься? Подвези его с женой по пути, сможешь?
http://bllate.org/book/31471/3839407
Готово:
