Ци Янь испуганно вздрогнул, и альбом для рисования вывалился у него из рук на пол.
— Я… я не… — он заикался, путаясь в словах, словно пойманный с поличным воришка.
— Ты что не делал? — Су Ваньтин шаг за шагом приближалась, и каждый её шаг отдавался в сердце Ци Яня тяжелым ударом. — Что я тебе говорила? Я велела тебе больше не рисовать! Ты мои слова мимо ушей пропускаешь, да?
Она наклонилась и подняла альбом. Увидев на странице развалины и тот самый росток, она посмотрела на сына еще более холодно и брезгливо.
— Что за дрянь ты тут малюешь! Мрачно, не к добру! — она взмахнула альбомом, собираясь его разорвать.
— Не надо! — Ци Янь бросился на нее, как безумный, пытаясь отнять альбом.
Это было его последнее спасение, обломки его души.
— Отпусти! — Су Ваньтин с силой оттолкнула его. — Ци Янь, неужели ты успокоишься, только когда доведешь меня до смерти! Каких грехов я натворила в прошлой жизни, раз родила такое отродье, как ты!
— Я умоляю тебя… мама… я умоляю… — в голосе Ци Яня послышались рыдания. Он мертвой хваткой вцепился в уголок альбома, не желая разжимать пальцы. Впервые в жизни он так униженно умолял мать.
Мать и сын боролись друг с другом, словно два зверя в ловушке, дерущихся за право выжить.
— Отпусти!
— Не отпущу!
— Бац!
В суматохе письменный стол Ци Яня опрокинулся, настольная лампа, книги и канцелярские принадлежности с грохотом полетели на пол.
И в этот самый момент дверь комнаты Лу Яньюя отворилась.
Услышав шум, он вышел в коридор и молча наблюдал за этой хаотичной сценой.
Су Ваньтин и Ци Янь замерли. Заметив Лу Яньюя, Су Ваньтин на мгновение смутилась и растерялась, а Ци Янь почувствовал себя так, будто с него сорвали одежду перед толпой: вся его беспомощность и неприглядность выставились напоказ перед человеком, которого он ненавидел больше всех на свете.
— На что уставился? Марш в свою комнату! — прикрикнула на Лу Яньюя Су Ваньтин, словно пытаясь скрыть собственную неловкость.
Лу Яньюй не шелохнулся. Он лишь смотрел на них, и его взгляд на миг задержался на заплаканном, искаженном отчаянием лице Ци Яня.
Глаза его были глубоки, и в них не читалось никаких эмоций — ни сочувствия, ни насмешки, ни праздного любопытства. Словно темный, безмятежный колодец.
Затем он не произнес ни слова.
Просто молча повернулся, вернулся в свою комнату и закрыл за собой дверь.
Его молчание весило больше любых слов. Оно звучало как безмолвный приговор, подчеркивающий всю абсурдность и жалость этой сцены.
Лицо Су Ваньтин то бледнело, то покрывалось пятнами краски: ей казалось, что этот безмолвный свидетель растоптал её последние остатки гордости. Всю свою накопившуюся ярость она выплеснула на Ци Яня.
— Во всем виноват ты! Во всем виновата ты, черная кошка! — наконец вырвав альбом из рук Ци Яня, она со злостью швырнула его на пол и принялась яростно топтать ногами.
— Рисовать тебе захотелось! На тебе твои рисунки!
Альбом превратился в бесформенное месиво, а на нарисованных развалинах остались грязные следы подошв. Хрупкий росток и вовсе был растоптан до неузнаваемости и окончательно погребен под пеплом.
Стоя на коленях посреди комнаты и глядя на уничтоженный рисунок и искаженное от гнева лицо матери, Ци Янь чувствовал, что его сердце погибло вместе с тем растоптанным ростком.
Он больше не плакал и не пытался возражать.
Он просто неподвижно стоял на коленях, глядя перед собой пустым взглядом, словно его душа покинула тело.
Выплеснув гнев, Су Ваньтин, казалось, немного устала. Тяжело дыша, она посмотрела на безжизненного сына, и в её сердце мелькнула искра жалости, но тут же угасла под еще более глубоким разочарованием.
— Делай что хочешь, — устало бросила она. — Живи как знаешь. Мне больше до тебя нет дела.
С этими словами она повернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь.
В комнате царил полный разгром.
Ци Янь стоял на коленях среди этого хаоса, похожий на разбитую статую. Он не знал, сколько пробыл в таком положении, пока его ноги совсем не онемели.
Медленно протянув руку, он подобрал растоптанный альбом и кончиками пальцев осторожно провел по размазанному изображению ростка.
Все кончено.
Все разрушено.
Его последняя надежда, последняя искра были погашены его же собственной матерью.
Он поднялся на ноги, подошел к окну и дернул за шторы. Полуденное солнце хлынуло в комнату, ослепляя и заставляя жмуриться.
Глядя на оживленную улицу внизу, он вдруг почувствовал непреодолимый импульс — шагнуть вниз.
Может быть, закончить все вот так — это тоже своего рода избавление.
Но не успела одна его нога перешагнуть за подоконник, как в дверь снова постучали.
Тук, тук, тук.
Стук был тихим и размеренным.
Ци Янь не обернулся и ничего не ответил. Ему не хотелось никого видеть, особенно… Лу Яньюя.
Человек за дверью, казалось, знал, что он внутри: помедлив секунду, дверная ручка плавно повернулась.
Дверь приоткрылась.
Ци Янь напрягся всем телом. Не оборачиваясь, он холодно бросил:
— Проваливай.
Лу Яньюй ничего не сказал.
Он вошел. В комнате царил беспорядок, а воздух был пропитан отчаянием. Он заметил стоявшего у окна Ци Яня и его опасную позу.
Шаги затихли.
Лу Яньюй не стал приближаться или отговаривать его — он просто молча стоял на месте.
Ци Янь чувствовал на себе его взгляд — пронзительный, словно сканер, считывающий каждую трещинку в его разрушенной броне.
— Я сказал, проваливай! — в голосе Ци Яня прорезалась злость. — Пришел посмотреть на мое унижение? Рад видеть меня в таком виде? Доволен?!
Лу Яньюй по-прежнему хранил молчание.
Он лишь медленно поднял руку и аккуратно положил на книжную полку у входа какой-то предмет.
Это был совершенно новый альбом для рисования.
Снежно-белая обложка без единого узора. Рядом с ним лежал целый набор профессиональных, аккуратно заточенных цветных карандашей.
Ци Янь остолбенел.
Медленно повернувшись, он с неверием посмотрел то на Лу Яньюя у порога, то на новенькие художественные принадлежности.
Что это… значит?
Насмешка? Жалость? Или… еще одна форма унижения?
Сделав задуманное, Лу Яньюй развернулся, собираясь уходить. За всё время он не обронил ни единого слова.
Но когда он уже почти переступил порог, Ци Янь наконец выдавил из себя хриплый, будто обожженный наждачной бумагой голос:
— Зачем?
Лу Яньюй остановился.
Не оборачиваясь, стоя к нему спиной, он спокойно ответил:
— Тот росток еще не погиб.
Произнеся это, он вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
В комнате снова остался лишь один Ци Янь.
Ошеломленно стоя у окна, он перевел взгляд на новенькие принадлежности у входа, а затем опустил глаза на растоптанный альбом в собственной руке.
Тот росток еще не погиб.
Эти слова прозвучали как слабый лучик света, пробивающийся сквозь густые тучи в его душе.
Медленно слезнув с подоконника, он подошел к книжному шкафу, протянул руку и едва коснулся обложки нового альбома. Ощущение гладкой, шелковистой бумаги дарило почти забытое предчувствие новой надежды.
Он не знал, почему Лу Яньюй поступил так.
Да и не хотел гадать.
Он понимал лишь одно: в самый отчаянный, самый мрачный момент, когда он был готов сдаться, именно тот человек, которого он ненавидел больше всех, не сказав лишних слов, протянул ему спасительную веревку.
Эта веревка несла на себе отпечаток Лу Яньюя — непонятную, сложную, но все же протянутую руку помощи.
Она вонзилась в плоть Ци Яня острой занозой, причиняя боль, но именно благодаря ей он снова почувствовал себя… живым.
В среду после экзамена за середину семестра погода стояла пасмурная: небо затягивало тяжелое серое полотно, пропитанное влагой, которое давило на весь город сверху.
Ци Янь тащился домой с рюкзаком за плечами. Каждый шаг давался с трудом — земля под ногами казалась зыбкой и ненадежной. Ему даже не нужно было заглядывать в табель, чтобы понять, какая бойня там отражена. Ощущение абсолютной пустоты в голове во время экзамена, когда все формулы и слова внезапно превратились в бессмысленные каракули, до сих пор заставляло его вздрагивать.
Толкнув входную дверь, он сразу почувствовал давящую тяжесть в воздухе.
В прихожей и гостиной не горел свет, полумрак окутывал пространство. Его мать Су Ваньтин сидела на диване, неподвижная, словно ледяная статуя. В руках она сжимала несколько листов бумаги так крепко, что костяшки пальцев побелели. Напротив нее сидел Лу Чжэнхун и непрерывно курил, его брови сошлись на переносице в глубокую складку, а густой дым скрывал озабоченное лицо.
В комнате царила удушливая тишина перед бурей.
— Вернулся?
Подала голос Су Ваньтин. В нем не было ни капли тепла — лишь холод замерзшего зимнего озера.
— Угу, — тихо отозвался Ци Янь, стараясь переобуваться как можно тише.
— Иди сюда.
Сердце Ци Яня рухнуло в пропасть. Он понял: час расплаты настал. Шаг за шагом приближаясь к дивану, он остановился в нескольких шагах, словно преступник, ожидающий приговора.
Не глядя на сына, Су Ваньтин со злостью швырнула зажатые в руке листки на журнальный столик переде собой. Бумаги звонко шлепнули о стеклянную поверхность — звук прозвучал как невидимая пощечина.
— Посмотри на это.
Взгляд Ци Яня упал на верхний лист.
Там значилось его имя.
А цифры напротив него горели пугающей краснотой, напоминая свежие, безобразные шрамы. Общий балл: предпоследнее место в классе, двадцатое с конца по параллели. Оценки по каждому предмету насмешливо издевались над его бессилием. Особенно математика: одинокая цифра восемнадцать жгла глаза, словно клеймо, оставленное раскаленным железом.
Его пальцы мгновенно похолодели, и ему инстинктивно захотелось спрятать руки, будто этот листок бумаги был заражен смертельным вирусом.
http://bllate.org/book/31372/3825211
Готово:
