Ночью этот ван разделся и лег в постель.
После того как я вдохнул Сны Сяосян, сознание стало мутным, а тело налилось невесомостью. Возникло странное чувство: я словно перестал понимать, какой сейчас день и год.
Погрузившись в сон, я увидел лишь бескрайнюю пустоту, затянутую густым туманом, который никогда не рассеивается. Вокруг не разобрать ничего.
Я побрел вперед, не разбирая дороги. Везде тропы, но при этом кажется, что пути нет вовсе. Точь-в-точь как я: скитаюсь по миру столько лет, и хотя везде вроде бы можно обрести дом, нигде на самом деле нет покоя.
Разве во сне не должны приходить люди, которых жаждешь увидеть больше всего, и сбываться самые заветные желания?
Что же это тогда такое?
Другие, вдохнув Сны Сяосян, обретают пару и идут рука об руку, а этот ван, отведав их, остался в одиночестве, бредущим по пустоте?
Мир окутан дымкой, и не то что людей — даже призрака не видать!
Не разбирая сторон света, я просто пошел в какую-то сторону.
В глубине тумана мне наконец встретились двое. Один стоял спиной ко мне на Платформе Казни Бессмертных. Его конечности были скованы Шнуром, Связывающим Бессмертных — ни до неба, ни до земли. Одинокая фигура казалась исполненной скорби и величия.
Он опустил голову и посмотрел на юношу с тонкими чертами лица, стоявшего под платформой в алом одеянии.
— Лингуан, — промолвил он, — в этот раз ты наконец больше никогда меня не увидишь.
Я не удивился тому, что могу их слышать; напротив, эти двое показались мне до боли знакомыми, и я поспешил к ним.
Увидел, как Лингуан нахмурил красивые брови:
— Тяньсюань, сегодня, когда пришел срок, не жалеешь ли ты?
— Жалею? — Тяньсюань тихо рассмеялся, и цепи на его теле зазвенели, издавая глухой гул. Его голос был полон легкомыслия. — На тридцать трех небесах самое высокое — Небо Разлуки. Из четырехсот сорока болезней самая тяжкая — тоска. Высота Неба Разлуки пугает — не лезь туда. Но как пережить болезнь тоски?
— Ты! — Лингуан пришел в ярость. — Я ведь хотел просить Нефритового Императора о милости, чтобы пощадить тебя, если покаешься, а ты до сих пор такой упрямый!
Тяньсюань продолжал смеяться, так что всё его тело сотрясалось:
— Ты думаешь, я боюсь смерти? За эти бессчетные эоны лет этот бессмертный давно пресытился жизнью. Чего мне бояться?
Лингуан не сдержал гнева:
— Ты — высший бессмертный, как ты мог дойти до такого падения?
— Падения? — Тяньсюань перестал смеяться и впился взглядом в Лингуана. — В мире людей говорят: завидуют не бессмертным, а лишь паре уток-мандаринок. Этот бессмертный лишь слегка коснулся земной пыли, лишь раз поддался мирскому чувству. Что такое падение? Влюбиться — это падение? Мне кажется, единственное достойное деяние в моей жизни — это любовь к тебе.
— Тяньсюань…
— Больше ни слова, — Тяньсюань тряхнул спутанными длинными волосами. — Не волнуйся, я больше не буду тебя преследовать. Буду ли я низвергнут в мир смертных, в колесо перерождений, или мои кости будут растерты в порошок, а дух рассеется — я забуду тебя. И ты… постарайся забыть меня.
Лингуан пробормотал:
— Забыть… значит…
В горле у меня внезапно возник привкус меди. Я прикрыл рот рукой и зашелся в кашле, а когда отвел ладонь, она была в крови.
Верно. Достаточно просто забыть, и тогда не будет боли.
Проснувшись, я почувствовал, как к горлу снова подкатывает кровь, и меня стошнило прямо в постель.
Служанка, дежурившая ночью, поспешно зажгла светильник:
— Господин, что с вами?
Я дернул полог кровати, небрежно вытер рот и сказал:
— Ничего страшного. Зимой воздух сухой, у меня просто жар в крови.
— Но вы же плюетесь кровью, как это может быть пустяком? — Служанка, колеблясь, поставила подсвечник и со всех ног бросилась звать Су Жун.
Я снова лег. Глядя на мерцающий огонек свечи, я внезапно усмехнулся.
Ах, правду говорят: дареному коню в зубы не смотрят. Благовония, которые дал мне Фэн Муянь, должно быть, просто просрочились.
Больной, что вчера едва не испустил дух в кровавом кашле, на следующий день проспал до полудня, так как никто не посмел его будить.
Я сел на кровати и, одеваясь, спросил:
— В чем дело? Почему никто меня не разбудил?
Служанка с беспокойством на лице ответила:
— Ваше Высочество, вы в таком состоянии, лучше бы вам отдохнуть, не перетруждайтесь. Сегодня утром управляющий Ли послал человека в Резиденцию Яо, чтобы сообщить господину Яо о вашей болезни. Он доложит Императору, и Его Величество не станет винить вас.
Я опешил и снова повалился на постель.
Ну вот. Всего лишь сработала кровь от избытка чувств, а эти люди уже решили, что я при смерти и неизлечим.
Если об этом пойдет слух, те старые чиновники, небось, будут вне себя от радости и начнут палить петарды, празднуя мое скорое упокоение. Наконец-то этот великий подлый ван откинет копыта.
Я как раз раздумывал, не воспользоваться ли случаем и не отлежаться ли дома несколько дней, как вошла Су Жун с чашей отвара:
— Вашему Высочеству ничего не грозит, просто кровь закипела, небольшой жар. Выпейте лекарство, и станет легче.
Я: …
Что ж, притворяться больше нет нужды.
Взяв чашу, я спросил:
— Ты осматривала меня ночью?
— Да, но вы так крепко спали, что я не стала вас тревожить, — ответила Су Жун. Дождавшись, пока я допью, она добавила: — Господин, простите за дерзость, но я хотела бы снова проверить ваш пульс. Ночью было неудобно задерживаться в ваших покоях, а сегодня я хотела бы попробовать еще раз.
— О? И что же ты хочешь проверить?
— Ваш врожденный недуг, — сказала она. — Я хочу попытаться понять, смогу ли я его вылечить.
— Ты о моей глухоте? — Я протянул ей пустую чашу. — Это ты не вылечишь.
Она не спешила уходить, упрямо заметив:
— Хоть мои познания в медицине неглубоки, я кое-что умею. Нужно попытаться, чтобы понять, возможно ли это. Как же можно так легко сдаваться, господин?
Я покачал головой:
— Я сомневаюсь не в твоих способностях, а в том, что эта болезнь поддается обычной медицине.
Она замялась, хотела было еще что-то сказать, но я махнул рукой:
— Не трудись. Мои недуги… когда-нибудь я их вылечу.
Она кивнула:
— Раз вы так говорите, значит, уже нашли способ исцеления. Тогда я больше не буду настаивать. Если я понадоблюсь — зовите.
— Хорошо, — я снова махнул рукой. — Все уходите, я хочу побыть один.
Когда все ушли, я потер переносицу.
Тяньсюань… Лингуан…
— Ах, только я забыл, зачем же оно всплыло в памяти…
К полудню Яо Шуюнь в сопровождении Янь Цзю пришел навестить меня в резиденции.
Это было предсказуемо. К счастью, я не растерялся и успел вовремя разыграть смертельно больного: лежа в постели, я жалобно стонал, надеясь отделаться от них и избежать обвинения в обмане императора.
Янь Цзю приказал принести гору редких лекарств — кажется, они выпотрошили половину Императорской Медицинской Академии.
Я в великом страхе и трепете выразил благодарность, снова издав стон, про себя надеясь, что они поймут: не стоит беспокоить больного, и поскорее уйдут.
Яо Шуюнь прищурил узкие глаза и с усмешкой сказал:
— Смотрю, Ваше Высочество сияете, щеки розовые, совсем не похоже, что вы больны.
Да пошел ты! Я бросил на него уничтожающий взгляд, а затем перевел его на Янь Цзю:
— Этот слуга и сам не ожидал, что болезнь нагрянет столь внезапно, словно гора рухнула. Стыдно, что ради меня пришлось побеспокоить Его Величество и господина Яо.
— Ничего, дядя, отдыхайте, — Янь Цзю выглядел сама доброта. Однако, сказав это, он внезапно притянул стул и сел. — Я посижу с вами.
Я: …
— Это неуместно, — сказал я. — Вы, Ваше Величество, ежедневно решаете государственные дела, и без того устаете, как я смею утруждать вас еще больше? К тому же я лишь подданный, моя жизнь ничтожна, вы же…
— Все хорошо, — Янь Цзю перебил мои заверения в верности и придвинул стул еще ближе. — Когда я болел, дядя, не жалея сил, заботился обо мне. Теперь, когда я покинул дворец, на меня не давят дворцовые правила. Дядя, просто успокойтесь и поправляйтесь.
Мне стало не по себе.
Этот «медвежонок» раньше всегда держал марку, изображая из себя императора, со всеми был вежлив и обходителен, но при этом холоден и отстранен. Даже со мной он соблюдал строгие рамки этикета.
Но в последнее время он будто подменился, став каким-то привязчивым.
Несколько раз, проходя через Императорский сад, я видел, как он, напевая оперным голосом, выводил: Груши отцвели, весна уходит поспешно. Ничего не поделать, утром холодный дождь, вечером ветер. Слезы румян, прощальное опьянение, когда мы встретимся вновь? Жизнь — это вечная тоска, подобная реке, текущей на восток.
Закончив петь, он вздыхал о скоротечности бытия, о холодных годах, переходил на оперный тон и добавлял: В конце концов, все это лишь миг, годы бегут, красота увядает. Остается лишь беречь луну этого вечера, вечерний ветер, вино под цветами и делить с ним остаток жизни.
Совсем от рук отбился!
И сейчас, лежа на кушетке, я видел, как Янь Цзю прищурил глаза и смотрел на меня с таким умилением, что по всему телу побежали мурашки. Даже если зуда нет, я чувствовал себя крайне неуютно.
А Яо Шуюнь тем временем вальяжно сел, сам налил себе чаю, закинул ногу на ногу и принялся неспешно попивать.
Судя по его виду, уходить он не собирался.
Я лежал под одеялом, скорбно глядя на них обоих, и чувствовал, что от такой духоты скоро покроюсь сыпью. Наконец, не выдержав, я сел:
— Слышал, сегодня в городе храмовая ярмарка. Раз уж Вы, Ваше Величество, выбрались из дворца, может, прогуляемся?
Янь Цзю: …
Яо Шуюнь: — Ц-ц-ц, говорят, у Вашего Высочества железное здоровье, никакая болезнь не берет. Раньше не верил, а сегодня вижу: и вправду, даже лежа на смертном одре в кровавом кашле, стоило поспать — и как рукой сняло.
Да пошел ты! Я снова одарил его испепеляющим взглядом. Этот сплетник — никто бы не подумал, что он немой, если бы он просто помолчал.
Посмотрел на Янь Цзю: тот был внешне спокоен, но в глазах искрился смех.
Хорошо, отлично! Значит, этот ван тут из кожи вон лез, разыгрывая драму, а вы двое сидите и смотрите на меня как на обезьянку в цирке!
Спрыгнув с кровати, я отряхнул идеально сидящий халат:
— Пошли.
http://bllate.org/book/31333/3820726
Готово:
