Три дня спустя состоялся торжественный императорский банкет.
Вручив подарок, этот ван вернулся на свое место к Яо Шуюню, чтобы разделить с ним вино. Стоит сказать, что, поскольку у этого вана отсутствует чувство вкуса, к алкоголю я никогда не питал пристрастия, и потому моя стойкость к спиртному всегда была весьма посредственной. Всякий раз на пышных пирах я пьянел от пары чарок, а затем, по известным причинам, удирал в Императорский сад, чтобы облегчиться.
На сей раз я сидел рядом с пьяницей Яо Шуюнем. Хотя я и не любитель выпить, он настойчиво угощал меня, и вскоре голова закружилась, а мир начал вращаться перед глазами.
Прищурившись, я посмотрел на танцующих женщин: посреди зимы они щеголяли с оголенными длинными ногами, изо всех сил раскачивая бедрами, отчего золото, серебро и драгоценные камни на их телах приходили в движение.
У меня от этого зрелища голова закружилась еще сильнее.
Сквозь череду танцовщиц я перевел взгляд на Янь Цзю, сидевшего во главе стола. Вид у паренька был по-прежнему неважный, но на подобных мероприятиях ему приходилось сохранять на лице улыбку, поддерживая беседу с министрами, которые подходили к нему один за другим.
В основном это были высокопоставленные чиновники, и Янь Цзю было неудобно отказывать им в тостах, поэтому он, улыбаясь, выпивал чарку за чаркой. Его прежде бледное личико мгновенно вспыхнуло румянцем.
Иногда человек попадает в водоворот обстоятельств и не принадлежит самому себе.
Эта фраза, кажется, применима ко всем. Будь ты хоть правителем страны, хоть вельможей, хоть простолюдином — всегда наступают моменты, когда ты не властен над своей судьбой.
Глядя на него, я подумал: как же утомительно быть императором. Мало того что переживаешь за страну и народ, так еще приходится лавировать среди этой оравы старых сановников.
Когда-то он был ребенком, чьи чувства всегда были написаны на лице, а теперь научился скрывать свои мысли.
Я увидел, как после очередного тоста он начал надрывно кашлять, лицо его залилось краской. Он жестом показал подошедшему чиновнику, что всё в порядке, сделал глоток воды, чтобы смочить горло, и продолжил пить с ними дальше.
Зная, что он еще не до конца оправился от болезни, я не мог не встревожиться: от такого количества спиртного ему наверняка станет хуже.
А он, заметив меня сквозь танцовщиц, слегка улыбнулся и беззвучно прошептал: Не волнуйся, я в порядке.
Как же не волноваться? На моих глазах его лицо из красного превратилось в пугающе белое, а взгляд затуманился хмелем. Я понял: дальше пить нельзя.
Этот ван поднялся с чаркой в руках, подошел к Янь Цзю и, отпуская шуточки, загородил его от группы чиновников, все еще пытавшихся пробиться с подношениями.
— Господа, вы так долго обделяли меня своим вниманием! Как же можно забывать о госте? Идите сюда, давайте выпьем вместе! — сказал я.
Старые сановники были не в восторге от моего вмешательства, но, уважая статус Янь Цзю, им пришлось притворно пить со мной.
Однако это мое спасение императора вышло боком мне самому: стоило пропустить пару чарок, как я перестал понимать, где верх, а где низ. А еще через несколько глотков и вовсе потерял сознание.
Что происходило дальше, этот ван уже не помнит…
Посреди ночи я проснулся в полузабытьи. Только хотел повернуться, как понял, что не могу пошевелиться. Открыв глаза, я увидел, что Янь Цзю, свернувшись калачиком, прижался ко мне. Его тонкие руки крепко обнимали меня за талию, не желая отпускать.
Я еще не протрезвел, мысли путались, и я толком не осознал, где нахожусь, когда Янь Цзю еще сильнее вжался в мою грудь и пробормотал: Холодно.
Я замер, но наконец окончательно пришел в себя.
Постойте, это что, Восточный теплый павильон?
Верно, вчера я перебрал, но как меня занесло на драконье ложе?!
При тусклом свете почти догоревших свечей за пологом кровати я взглянул на юношу в своих объятиях. Не знаю, был ли у него снова жар или что-то еще, но его лицо горело ярким румянцем.
Не раздумывая, я поспешно выбрался из-под одеяла, подкинул углей в жаровню, а затем накрыл его еще одним одеялом, плотно закутав, и спросил: Все еще холодно?
Он, потянувшись к источнику тепла, прижался к моей груди и ответил: Так лучше.
Его глаза светились довольством.
Стоило мне коснуться кровати, как сонливость тут же навалилась вновь. Не заботясь о том, где я нахожусь, я закрыл глаза, намереваясь поспать. Но едва успел задремать, как этот несносный ребенок снова меня разбудил.
Янь Цзю сидел с заспанными глазами, глядя куда-то в пустоту, и сказал: Хочу облегчиться.
Сам я был еще не в состоянии соображать, поэтому проигнорировал его и продолжил спать.
Он изо всех сил потряс меня и, выражая крайнее нетерпение, повторил: Я сказал, хочу облегчиться!
— Ох… — сонно откликнулся этот ван, по-прежнему не двигаясь с места.
— Мерзавец! — возмущенно воскликнул он, пнул меня ногой и добавил: — Паршивый слуга, вставай и прислуживай мне!
Делать было нечего, пришлось встать. На ощупь я нашел ночную вазу и протянул ему со словами: Давай быстрее.
Он сидел с отсутствующим видом, ожидая, пока его обслужат.
Я заколебался. Неужели этот ребенок хочет, чтобы я стянул с него штаны, потрогал его хозяйство и помог справить нужду?
Поразмыслив, я убедил себя. Ладно, в детстве он бегал в штанах с вырезом и вечно меня обдувал — я тогда слова не сказал, чего уж теперь привередничать? Двое взрослых мужиков, что тут такого — помочь друг другу? У каждого есть это добро.
От того, что я подержусь, ничего не случится.
Расстегнув его пояс, я извлек на свет божий драгоценного наследника и, сжимая в руке, поторопил: Ваше Величество, прошу, поскорее.
Он чмокнул губами, небрежно справил нужду, и, поленившись натягивать штаны обратно, просто завалился на кровать, беззаботно оставив свое достоинство на виду.
Его бесстыдство было до боли похоже на детское.
Я натянул на него одеяло, снова притянул к себе и подумал, что теперь-то смогу поспать, но Янь Цзю ворочался, ерзал и терся об меня, не давая покоя.
Наконец, не выдержав, я крепко обхватил его руками, прижимая к себе.
Я не видел в этом ничего предосудительного — вплоть до самого утра, когда, проснувшись, увидел стоявших у постели слуг. У каждого из них было странное выражение лица, словно они хотели что-то сказать, но не решались. Только тогда я осознал, что перешел черту.
Мало того, что поза была двусмысленной, так я еще и слюни пустил прямо на лицо императора.
Пока Янь Цзю еще спал, я быстро вытер его рукавом, поправил ворот халата и накрыл одеялом.
Когда я встал с кровати, оказалось, что мой собственный вид еще более растрепанный: грудь нараспашку, штаны куда-то подевались, а нижнее белье едва держалось на бедрах.
Я судорожно подтянул штаны, а опустив глаза, обнаружил у себя на груди два ровных ряда следов от зубов — сразу видно, что это дело рук того самого несносного ребенка. Подняв голову, я заметил, что взгляды слуг стали еще более странными…
Я не стал ломать голову над их мыслями, сел обратно на кровать, потряс гудящей после вчерашнего головой и спросил: Почему этот ван спит в покоях императора?
— Отвечаю господину вану, — произнесла одна из служанок. — Прошлой ночью император перебрал с вином и крепко обхватил вас, уснувшего, ни в какую не желая отпускать. Мы как ни пытались — ничего не вышло. Ночь выдалась холодная, мы побоялись, что император простудится, поэтому перенесли вас обоих в покои. Думали, уложим императора и отправим кого-нибудь проводить вас, но вы, едва коснувшись кровати, уснули мертвецким сном. Как мы ни звали, разбудить не удалось, вот и пришлось оставить всё как есть…
Я почесал всклокоченные волосы. Ну конечно, я же не слышу и не чувствую, разбудить меня задача не из легких.
Но если с тем, что я здесь заночевал, еще можно смириться, то факт, что мы провели ночь в обнимку и с расстегнутой одеждой… кто знает, что там еще могло произойти.
Потирая виски, я приказал принести из Императорской кухни два отвара от похмелья. Один выпил сам, остальное оставил для Янь Цзю.
Одевшись, я спросил: Который час?
— Третья стража, господин ван, — ответила служанка.
Я подскочил как ужаленный, наскоро собрал волосы в пучок, приказал слугам помочь императору одеться и умыться, а затем, приподняв полы халата, поспешил в главный зал.
Скоро начинался утренний доклад, и если министры увидят, что я выхожу из покоев императора, не миновать безумных слухов.
Моя репутация отрезанного рукава и так не самая блестящая, а если старые сановники узнают, что я залез на драконье ложе, они наверняка решат, что я решил ублажить императора, чтобы выслужиться. Или, что еще хуже, подумают, что я, пользуясь своей силой, принудил государя к близости.
Это был бы полный крах.
Сделав несколько поспешных шагов, я внезапно остановился и вернулся к Восточному теплому павильону.
— Кто знает, что я здесь ночевал? — спросил я.
Евнухи и служанки переглянулись и ответили: Только мы, те, что из Восточного теплого павильона.
— Да? — усмехнулся этот ван, крутя на пальце нефритовую накладку. — Тогда держите свои рты на замке. Если до меня дойдет хоть слух, вы знаете, что с вами будет.
Все они рухнули на колени и со страхом в голосе запричитали: Мы будем хранить молчание, господин ван, ни слова не пророним.
— Вот и хорошо. — Закончив запугивать прислугу, я снова зашагал прочь.
Уходя, я поймал на себе взгляды слуг, в которых сквозило презрение.
Словно они осуждали меня за то, что я воспользовался императором, а теперь, подтянув штаны, собираюсь сбежать.
Я: …
Придя в зал, я прождал довольно долго, но Янь Цзю так и не появился. Спустя время пришел главный евнух и, виновато улыбаясь, объявил: Достопочтенные господа, прошу прощения. Император вчера перебрал вина, ему сейчас нездоровится, так что утренний доклад сегодня отменяется. Если больше нет дел, прошу расходиться.
Я запахнул рукава и уже собрался уходить, как евнух догнал меня, протянул черную соболиную накидку и сказал: Император велел передать: на улице холодно, а на господине ване нет теплой одежды. Укутайтесь получше, берегитесь простуды.
Я: …
Министры: …
Что ж, шила в мешке не утаишь.
Я даже маскироваться не стал.
Если из-за меня император тоже прослывет отрезанным рукавом — винить в этом только меня.
http://bllate.org/book/31333/3820724
Готово:
