Глава тринадцатая. Хребет Желтого Ветра
Как говорится, приказа Бодхисатвы нельзя не послушаться. Раз Бодхисатва велел Саньцзану отправляться за писаниями на Запад, ему оставалось только отправиться за ними. Бодхисатва велела ему усмирить Обезьяну — та хотя бы могла составить ему компанию и попрактиковаться с ним в кулачном бою; приручить Белого Дракона — худо-бедно, а годится в ездовые животные. Но вот заставить Саньцзана принять эту свинью? Он абсолютно не находил для этого ни единой причины.
— Осмемлюсь спросить, в чем же причина, Бодхисатва?
— Причина? Саньцзану, мы — люди буддийской веры, а в делах превыше всего ценим предопределенную встречу. На этом пути вас ждет немало тягот и невзгод, повсюду кишат ёкаи. Тяньпэнь силен в бою на воде, он сможет оказать тебе большую помощь. К тому же вы встретились здесь — разве это не воля судьбы? Почему бы вам не отправиться в путь вместе?
Речь Бодхисатвы звучала до крайности гладко и сладко. Саньцзан невольно холодно усмехнулся про себя, думая о том, что даже слепец разглядел бы: и эта Обезьяна, и тот Белый Дракон, и этот ёкай-свинья — все они были нарочно расставлены на его пути. Даже если бы он вздумал идти в обход, все равно сделал бы крюг и столкнулся с ними. Путешествие за писаниями на Запад было лишь заранее разыгранным спектаклем. Как бы он ни противился и ни сопротивлялся, как бы душа его ни лежала к этому, он не мог избежать уготованной ему участи марионетки. Зло, содеянное теми ёкаями пятьсот лет назад, спустя пятьсот лет через круговорот сансары вернулось и пало на их собственные головы.
Вот это и была подлинная связь. Все причины и следствия рождались из единой мысли Будды.
— Тогда давайте отправимся в путь вместе.
Саньцзан произнес это ровным голосом, и на его лице не отразилось ни единой эмоции. Он совершил буддийский поклон перед Гуаньшиинь и произнес вслух: «Амитабха». Гуаньшиинь довольно кивнула и унеслась на благодатном облаке.
Тяньпэнь же ликовал всеми силами души: когда-то он занимал пост маршала небесного флота, но был сослан в мир смертных за то, что без всякой причины домогался небожительниц, и по ошибке переродился свиньей. За одно мгновение его жизнь перевернулась с ног на голову. Вдумываясь во всё случившееся, он чувствовал здесь какой-то подвох, но затем встретил Гуаньинь. Она сказала, что вскоре появится паломник из Восточных Земель Тан, направляющийся на Запад в Чистую Землю, и что на пути встретится множество демонов и злых духов, а потому ему нужен кто-то с сильными боевыми навыками, чтобы обеспечить безопасность. Она спросила, не желает ли он искупить свои грехи, защищая того паломника в пути за священными текстами, и тем самым загладить вину и обрести праведный плод. Разве мог он отказаться? Каким бы ни был этот монах — свирепым или добрым, косным, упрямым или трусливым — ему предстояло скрыть свою кровожадную натуру, прикинуться никчемным, прожорливым или робким и охранять паломника. Он уже подготовился к самому худшему исходу, но никак не ожидал, что выпадет именно эта лучшая из встреч и завяжется столь благотворная причинно-следственная связь.
И теперь, независимо от того, хотел ли противник этого или противился, независимо от его застывшего лица и покорности судьбе, Тяньпэнь сперва должен был скрыть свою радость внутри и проявить положенное почтение. Он почтительно поправил одежду, опустился на колени перед Саньцзаном и трижды гулко ударился лбом о землю, назвав его Учителем.
По своей природе он был человеком искренним, не умевшим скрывать своих чувств, когда кто-то вызывал у него восхищение. И сейчас, совершая этот земной поклон, он делал это по доброй воле, так что прозвучавшее слово «Учитель» не было фальшивым ни на йоту.
Саньцзан даже немного удивился. Он-то полагал, что этот ёкай-свинья — просто безумец, но неожиданно принял от него вполне реальное, глубокое почтение. Хотя на душе оставалось множество сомнений, он пока отбросил их в сторону, протянул руку, помогая маршалу Тяньпэню подняться, поправил одежду и сказал:
— Раз уж ты вошел в мою обитель, прежнее имя Тяньпэня больше нельзя использовать. Поскольку последователям Будды запрещено вкушать пять пряных травоидных продуктов и три вида мяса, отныне твое имя — Бацзе, как тебе такое?
Обезьяна неподалеку испытывала такую жгучую зависть, что та, казалось, пробивала небеса. Она во все глаза пялилась на этого дурня, и в ее глазах, того и гляди, полыхало истинное пламя трех стихий. Про себя она думала, что у этого ёкая-свиньи и правда не все дома! Какое там Бацзе — Восемь Запретов, подошло бы и Бадай — Восемь Дураков!
Белый Дракон же беззаботно махал веером в сторонке. Он был всего лишь скакуном, днем должен был только шагать вперед, ни в какие беседы с Саньцзаном не ввязывался, в кулачных боях с ним не упражнялся и даже не имел монашеского имени. Со стороны казалось, что он стоит на самом последнем месте и держится в стороне, как бы ни заигрывали друг с другом эти двое, источая убийственную ауру.
Бацзе, новоиспеченный обладатель монашеского имени, был неизъяснимо доволен. И пусть его назвали Бацзе — Восемь Запретов, он с радостью согласился бы и на Бадай — Восемь Дураков, лишь бы это исходило от Саньцзана. А подкрепленное свирепыми взглядами Обезьяны, это даровало его сердцу еще большую радость. Он тут же отозвался:
— Имя — всего лишь звук, не стоит спешить! Учитель может называть меня как пожелает, хоть Сяо Ба зовите.
Саньцзан подумал про себя, что в монастыре Цзиньшань жил черный пес по кличке Сяо Ба. Он уже собирался что-то сказать, как перед его глазами неотступно возникло видение: вот Обезьяна и этот Бацзе сцепились в схватке, удаляясь все дальше и дальше, а он сам стоит на прежнем месте в испуге и тревоге. И вдруг, неизвестно в какой момент, этот Бацзе внезапно оказывается у него за спиной и обрушивает на него Девятизубые грабли. От этого удара из его семи отверстий бьет кровь, череп раскалывается, и он в мгновение ока превращается в бездыханный труп.
Это видение было пугающе реальным. Боль ощущалась так живо, а нахлынувший страх был столь силен, будто он прожил всё наяву, или же словно его душа взмыла в поднебесье и холодно взирала на происходящее. Саньцзан взял себя в руки, и картина перед глазами вернулась в привычное русло: Бацзе с растерянным выражением лица смотрел на него. Только тогда Саньцзан заметил, что так крепко сжал монашеский посох, что на тыльной стороне его кисти вздулись вены.
На всем пройденном пути виденные им иллюзии неизменно показывали его собственную смерть: то его заживо пожирали ёкаи, то его насмерть забивала палкой Обезьяна, то его поглощал Белый Дракон. Неужели все эти видения правдивы, и он на самом деле уже мертв? Или же он бесконечно умирает и бесконечно возрождается заново?
У Саньцзана невыносимо болела голова, думать об этом больше не хотелось. Он махнул рукой, показывая трем ученикам, чтобы они отправлялись в путь. Бацзе напоследок бросил тоскливый взгляд на деревню семьи Гао — это был его прощальный взгляд, после чего он больше не оглядывался и зашагал на Запад широким шагом.
Покинув деревню семьи Гао, они вновь оказались среди диких гор и дремучих лесов. Трудно было сказать, когда им снова встретятся человеческие селения, так что путникам вновь пришлось питаться дикими фруктами и травами. Обезьяна поначалу рассчитывала вдоволь посмеяться над Бацзе, но никак не ожидала, что тот, глядя на Саньцзана, заявит, будто учитель прекрасен настолько, что может служить пищей для глаз, и даже кислые ягоды назовет изысканным деликатесом. Обедать в тот день тоже не пришлось: у Саньцзана напрочь пропал аппетит, и он сперва оттащил эту свинью в сторонку, чтобы основательно проучить ее, якобы помогая вспомнить приемы боевых искусств времен его службы в должности великого маршала. Но свинья не извлекала из уроков ни малейшей пользы и по-прежнему смотрела на Саньцзана маслянистым взглядом, полным нежности. Получая тумаки, он на каждое слово наставления отвечал, что бьет тот, кто любит, а ругает тот, кто привязан. Когда же Саньцзан, полный гнева, которому не находилось выхода, не желая больше бить его, испытывал глубокое чувство вины, Бацзе сам корил себя, приговаривая, что раз он ученик, то не в силах разделить заботы учителя, а потому должен лишь утруждать Старшего соученика нести за все ответственность.
Обезьяна изнывала от горьких жалоб, навлекая беду на собственную голову. Жуя кислый фрукт, она получила от Саньцзана хорошую порцию наставлений кулаками и теперь в глубине души молила лишь о том, чтобы на пути встретились какие-нибудь ёкаи и демоны, дабы монах смог переключить на них свое внимание.
Белый Дракон на сей раз даже не желал принимать человеческий облик и послушно шествовал в образе коня, пощипывая по обочинам траву и изредка взмахивая хвостом.
Так они — один человек и три ёкая — шли уже несколько дней. Обезьяна настолько отупела, что уже не заговаривала ни слова, а глядя на Саньцзана, испытывала все больше обиды во взгляде. Заметив угрюмое выражение лица своего старшего ученика, Саньцзан подумал, не слишком ли суров он с ним, и в последние дни стал бить заметно мягче.
После нескольких дней скитаний по диким местам им наконец встретились несколько крестьянских дворов. Поевши и уже собираясь тронуться в путь, они услышали, как хозяин дома испуганно закричал:
— Ни в коем случае нельзя туда идти! Если двигаться отсюда на запад, всего в тридцати ли пути лежит гора под названием Хребет Желтого Ветра, протянувшаяся на восемьсот ли. В этой горе водится множество ёкаи, что губят бесчисленных путников. Четверым учителям следует быть предельно осторожными!
Услышав это, Обезьяна воспряла духом. Ей уже не хотелось уплетать дополнительные миски с рисом, и она стала торопить Саньцзана в дорогу, с предельно серьезным видом заявляя, что долг ушедших от мира людей — усмирять демонов и защищать простой народ. Саньцзан с великим удовольствием поднял руку, потрепал Обезьяну по голове и согласился.
Не прошло и полдня пути после ухода из селения, как перед ними действительно предстала высокая гора. Она выглядела чрезвычайно крутой и неприступной, упираясь вершиной в самое синее небо. Там чернели тысячи пещер, из которых дул зловещий ветер, а в зарослях ревели волки и тигры. Бацзе, у которого обычно волосы свободно рассыпались по плечам в небрежном беспорядке, теперь был растрепан этим буйным ветром: его роскошные локоны бурно развевались, превращая облик благородного юноши в подобие безумца. Он завопил:
— Старший соученик, ветер слишком силен! Давай-ка укроемся где-нибудь от греха подальше!
Обезьяна намеренно хотела посмеяться над этим дурнем и усмехнулась:
— Эх ты, слабак! Чуть подул ветер — и сразу прятаться? А если из-за этого пара ёкаев ускользнет, жителям у подножия горы придется туго. И что тогда делать?
Бацзе в отчаянии ухватился за растрепанную шевелюру, кое-как пытаясь собрать ее в пучок, и, глядя на короткую шерстку Обезьяны, которую трепал ветер, почувствовал, как в нем закипает злость. Затем он покосился на Саньцзана, на которого стихия не оказывала ни малейшего влияния, и взмолился:
— Братец, неужто ты не слыхал: избегай красоты, как избегаешь врагов, и беги от ветра, как от стрелы! Спрячемся ненадолго, от этого никто не обеднеет.
Теперь-то он уже понял, что Саньцзан не вмешивается ни в какие мелочи: гора так гора, река так река, демон так демон, во всем найдется свой выход. К тому же Обезьяна обладала острым зрением и чутким слухом, так что во многих вопросах Бацзе просто подчинялся ей. Что же до Белого Дракона-Коня, тот только и умел, что вилять хвостом да строить умильные мордашки, поэтому просить Саньцзана о чем-либо было бесполезно — куда проще было уговорить Обезьяну.
Обезьяна уже собиралась что-то ответить, как вдруг из-за крутого склона выпрыгнул пестрый тигр и напролом бросился прямо на них. Обезьяна, уже хорошо усвоившая науку, услужливо посторонилась, уступая дорогу Саньцзану. Ба же Бацзе, еще не познавший всех тонкостей этого дела, опередил всех, взмахнул граблями и кинулся вперед с криком: «Учитель, прячься за мону спину!». И в тот же миг чья-то мощная сила дернула его сзади.
Саньцзан ловким и уверенным движением оттащил эту свинью назад, за свою спину, и прямо навстречу разинутой пасти тигра нанес всего один удар, мигом отправив зверя на Западный Рай.
Тигр перекувырнулся в воздухе и рухнул на землю, и в этот момент его тигриная шкура внезапно слетела, обнажив мертвеца — ёкая с багровой кожей и стальными зубами.
— А я-то думал, с чего это учитель сегодня нападает на диких зверей! Оказывается, это оборотень в шкуре!
Обезьяна вытянула шею, заглядывая вперед, и произнесла:
— Учитель становится к ёкаям все чувствительнее, это похлеще моих огненных глаз будет! — при этом она победоносно покосилась на несообразительного дурня.
Только теперь Бацзе понял, что перебежал дорогу самому Саньцзану. В его сердце смешались раскаяние и восторг. Про себя он подумал: не зря я выбрал этого человека — он донельзя свиреп и могуч, превосходит обычных монахов в тысячу, в миллион, в миллиард раз! Он дал себе зарок: едва завидев ёкая, непременно освобождать учителю дорогу. Метаться под ногами и заслонять наставника — это был бы величайший грех.
http://bllate.org/book/31298/3815543
Готово:
