Первый среди управляющих дрожащим голосом вышел вперед, отвесил поклон и доложил:
— Ваше Величество, наши люди действительно нашли того, кто разрушил печать, но… когда они обнаружили его, тот человек уже был мертв.
— Мертв?
— Да.
Папа Римский нахмурился и снова спросил:
— Установили его личность?
Услышав это, управляющий заговорил еще более запинаясь:
— В основном установили, но…
— Но что? Выкладывай.
Тон Папы Римского стал нетерпеливым.
Кто бы мог подумать, что управляющий тут же рухнет на колени:
— Ваше Величество, этот человек… был слугой, приписанным к моему ведомству, но да будет Ваше Величество проницательно, это дело и впрямь не имеет ко мне никакого отношения! Тот слуга от природы отличался угрюмым нравом и за целый год едва ли пару раз попадался мне на глаза, я…
— Довольно.
Папа Римский, словно выудив из его слов какую-то мысль, но будучи оглушен болтовней этого типа, попросту оборвал его:
— Прощаю твою вину, вставай.
Управляющий тут же со всяческими благодарностями поднялся на ноги. Быть может, милость Папы Римского позволила ему расслабиться, и смелость его немного возросла:
— Ваше Величество, как вы думаете, не люди ли верховного архиепископа-медиума сотворили это? А затем намеренно переложили вину на других?
Выслушав его, Папа Римский холодно искоса взглянул на него, и управляющий мгновенно понял, что сболтнул лишнего, поспешно захлопнув рот.
Но в его догадке был смысл.
Хотя положение Папы Римского в Понтификате было высокó, всё же существовал верховный архиепископ-медиум, в чьи полномочия входило донесение священных указов и толкование божественных оракулов, который осмеливался бросать ему вызов на равных и уже долгое время сводил Папу Римского с ума.
Особенно в последние годы противник исподтишка предпринимал всё больше шагов, при этом его истинные цели оставались непостижимы. Кто знает, возможно, столь безумный поступок, как освобождение демона, и впрямь был нарочно устроен им ради захвата власти.
— Не он, — Папа Римский уставился на багровую лужу крови неподалеку и, немного подумав, произнес: — Тот малый не дошел бы до такого безумия.
Золотое колесо солнца перекатилось на запад, постепенно погружаясь в землю и пряча свое теплое, мягкое сияние.
Вскоре наступила ночь.
Восход и закат в Фанхививии всегда прекрасны: до того как Салайвила заточили в железную клетку Храма, он неизменно любил на закате взбираться на высокую башню и в полном одиночестве молча смотреть, как опускается солнце и восходит луна.
Но теперь, даже когда эта клетка оказалась разрушена, ему так и не довелось увидеть ни рассвет, ни закат.
Потому что в Аду нет солнца.
В тамошнем небе висела лишь кровавая луна, а кроме нее простиралась лишь бескрайняя тьма.
Салайвила сидел в каменной темнице, цепи с его тела сняли, заменив их сгустками материализовавшейся черной тени. И по сравнению с прежними звякавшими кандалами, путы из теней сковывали движения еще сильнее.
Его раны были грубо заткнуты черной тенью — к слову, кровоостанавливающий эффект оказался неплох, и вскоре у потерявшего сознание человека появились признаки пробуждения.
Асмодей же всё это время сидел рядом, молча глядя на Салайвилу.
Он погрузился в замешательство.
За тысячу лет заточения он видел бесчисленные кошмары: ему снилось, будто этот человек перед ним обманывал его, предал и убил тем самым костяным мечом, выкованным из его собственных ребер.
Он жаждал содрать с этого человека кожу и переломать кости.
Но теперь, когда он и вправду вырвался из трещины в печали и действительно отыскал ненавистного до мозга костей врага, тот превратился в хрупкую повилику, в игрушку, с которой люди могут помыкать как пожелают.
Асмодей внезапно почувствовал, что его месть, пожалуй, потеряла всякий смысл.
Потому что это слишком скучно, потому что в этом поистине нет никакой необходимости.
Салайвила, долгое время скованный черной тенью, постепенно приходил в себя, однако по-прежнему выглядел крайне слабым: от любого движения он тяжело дышал, и у него не хватало сил даже поднять голову.
Похожая на щупальце черная тень быстро скользнула вперед и приподняла ему подбородок, вынуждая смотреть в сторону Асмодея.
— Салайвила. — Асмодей долго неподвижно и пристально смотрел на него, после чего поднялся, подошел поближе и, присев на корточки, пристально уставился на него: — Скажи, как именно мне тебя истерзать, чтобы утолить ненависть?
Хоть он и говорил так, в голосе Асмодея уже не было тех пылких чувств, что при первой встрече с Салайвилой, — он звучал безжизненно, словно стоячая вода.
Выслушав его, Салайвила едва заметно, с трудом искривил губы:
— А как вы думаете?
Асмодей замолчал, видимо, не ожидая, что этот человек еще способен улыбаться, и прищурился:
— В Аду множество способов истязать людей: я могу бросить тебя в огонь, погрузить в воду, завалить массивными камнями в земле, чтобы ты задыхался медленно, по крупицам, или же просто кинуть тем долго голодным монстрам, чтобы они разорвали тебя на куски и сорвали плоть… Разве тебе не страшно?
— Если мне будет страшно, вы меня отпустите?
Асмодей опешил.
И правда, как бы сильно он ни был разочарован, он не собирался просто так отпускать Салайvилу. Иначе с чего бы ему позволять тому умереть в Храме, зачем было тратить силы и приводить человека обратно?
Однако, хоть он его и спас, у него не было ни малейшего представления о том, как поступить с этим смертным врагом, которого он так люто ненавидел. А подобная покорность Салайвилы и вовсе вызывала у него ощущение, будто он со всего размаха наступил на ком ваты.
Разве… разве с теми ничтожными людишками тот вел себя точно так же?
На дне глаз Асмодея промелькнуло мрачное выражение; стоило темным мыслям зародить начало, как их уже стало невозможно остановить.
На беду, человек перед ним находился на расстоянии вытянутой руки, и такая близость позволяла Асмодею отчетливо разглядеть каждую деталь на его теле.
Салайвила от природы обладал невероятно бледной кожей; и кожа его, и волосы казались чистыми и непорочными, словно лунный свет, пролитый в ночи. И все же эта белизна вовсе не делала его лицо простым — напротив, Салайвила обладал утонченной донельзя внешностью, а особенно его глаза, сапфирово-голубые, но до того пронзительные.
Асмодей какое-то время всматривался в это лицо, а затем перевел взгляд на несколько дюймов ниже и увидел наряд, в который его облачили люди: он был запятнан кровью и выглядел до крайности мозолящим глаза!
— Трис-сь! — подчиняясь воле хозяина, черная тень мгновенно изодрала одежду Салайвилы в клочья.
При столь внезапном действии на лице последнего наконец промелькнули доля испуга и растерянности. Подобные эмоции, напротив, позабавили демона; уголки его губ тронула улыбка, и он щелкнул пальцами —
Черная тень тут же ожила, приняла форму одежды и облегала тело Салайвилы.
Хм, так гораздо приятнее глазу.
Асмодей чуть заметно кивнул, с удовлетворением разглядывая свой небольшой шедевр, и в его сердце внезапно зародилась забавная мысль.
— Подумать только, ты такой хрупкий, если и впрямь так тебя мучить, боюсь, у меня скоро не останется игрушек. Куда лучше оставить тебя подле себя и истязать понемногу.
Салайвила слегка нахмурился, не до конца уловив скрытый подтекст слов Асмодея.
Однако он увидел, как Асмодей поднял руку и медленно завел за ухо выбившуюся прядь растрепавшихся на виске волос Салайвилы:
— Стань моим рабом, Салайвила.
Глава 3. Уловка
Округлые нежные подушечки пальцев скользнули от скулы к уху, и теплое мягкое касание вызвало легкую дрожь и покалывание.
Салайвила невольно чуть отпрянул, как вдруг кто-то грубо ухватил его за волосы на затылке и силой вернул голову в прежнее положение.
— Ты не рад? — с видом зрителя, ожидающего представления, допытывался Асмодей.
Но увы, Асмодей так и не дождался желанного сопротивления: даже подвергаясь подобному обращению, человек перед ним по-прежнему носил на лице ту же неизменную фальшивую улыбку, словно совершенно не ведал о своей грядущей судьбе, и произнес:
— Нет, для меня это честь.
В заключение, словно посчитав одни эти слова недостаточными, Салайвила подался чуть вперед и, склонившись к самому уху Асмодея, выдохнул:
— Хозяин.
Быть может, задетый за живое этими словами, демон соорудил для своего новоприобретенного раба небольшое убежище, швырнул его туда и исчез.
Хотя это гнездышко было сложено из чистейших кристаллов маны, внутри царила крайняя спартанская простота: помимо маленькой кровати, на которой лежало несколько шкур животных, там не нашлось даже стола. Дверь была плотно закрыта, зато окно распахнуто настежь, и демон, казалось, вовсе не опасался, что его маленький раб сбежит через окно.
Салайвила какое-то время тихо и послушно просидел на кровати и, заметив, что Асмодей так и не вернулся, постепенно сбросил с себя то показное послушание, которое неизменно демонстрировал с момента их встречи, обнажая скрытую под ним ледяную сущность.
Если бы Асмодей смог увидеть эту сцену, он бы наверняка пожалел, что оставил этого человека здесь одного.
Он холодным взглядом окинул окрестности, после чего поднялся и направился к окну, а сковавшая его шею цепь из черных теней волочилась по полу, издавая звяканье.
Неизвестно, было ли это намеренным замыслом Асмодея, но длины цепи как раз хватало, чтобы дойти от кровати до окна, а из окна открывался прекрасный вид на возведенную им самим в прошлой жизни печать.
Однако в первый момент Салайвилу привлекла не сама печать, а запертый внутри нее величественный дворец, чья роскошь и изящество превосходили всё, что Салайвила когда-либо видел в мире смертных.
Он невольно широко раскрыл глаза и несколько секунд всматривался в него, прежде чем вновь перевести внимание на окружающий его внешний серебристый барьер —
Поверх защитного барьера пролегал длинный и узкий разрыв, напоминающий шрам.
Именно через него демон и вырвался наружу.
Но будучи переродившимся создателем печати, Салайвила чувствовал: эта печать вовсе не истерлась от времени, она по-прежнему была сильна, и если бы не эта внезапная брешь, демон дремал бы в ней еще одно, а то и два тысячелетия.
Мало того, даже после пробуждения демона бо́льшая часть его силы по-прежнему оставалась запечатанной внутри, а сбежавший наружу являлся всего лишь аватаром, и хотя он тоже был грозен и ужасен, его мощь составляла дай бог тысячную, а то и десятитысячную долю от истинного тела.
Впрочем…
Салайвила прищурился.
Он бы даже предпочел, чтобы этот аватар обладал куда большей силой.
Он протянул руку за окно, ловя лучи серебристого сияния, исходившего от печати, и заключил толику содержавшейся в них магии прямо на ладонь, позволяя ей течь сквозь меридианы.
http://bllate.org/book/31164/3798273
Готово:
