В комнате стоял лишь один небольшой столик. Юй Лайфу занял один из его углов, чтобы перекусить, а на оставшемся пространстве были разложены кисти, тушь, бумага и чернильница Сюй Тао.
Медленно помешивая ложкой суп, Юй Лайфу ел и одновременно брал кисть, закрашивая черным самые красивые иероглифы, что написал Сюй Тао, — в отместку за то, что тот над ним смеялся.
Завершив свои пакости, Юй Лайфу бесшумно ускользнул в комнату и улегся на кровать.
Сюй Тао, сосредоточенно выведя двадцать строк, уже собирался полюбоваться сегодняшними плодами своего труда, как вдруг обнаружил, что все написанные им листы сплошь покрыты кляксами, причем изгажена каждая до единой бумажка!
А на столе брошенная валялась испачканная кисть с растрепавшейся щетиной.
Сюй Тао с болью в сердце поднял кисть и исковерканные листы и издал вопль на весь дом:
— Юй Лайфу!
Сюй Тао ворвался в комнату и принялся трясти лежащего:
— Не притворяйся мертвым! Это же моя самая дорогая кисть, точно такая же, как у Юй Циня! Ты испортил её в два счета! Возмещай, возвращай мне кисть!
— Юй Лайфу! Не смей притворяться мертвым!
***
В то же самое время во Дворце Линьхуа Инь Сюань, зажав в пальцах кисть, опустил её на бумагу и вывел ещё один иероглиф.
Рядом с его письменным столом возвышалась толстая стопка свитков — все они были исписаны рукой Юй Циня, и Инь Сюань потратил немало сил, чтобы собрать эти подлинники.
Каждый из этих листов Инь Сюань переписывал по сотне раз.
Пань Цюань подал чай:
— Если положить почерк Вашего Величества рядом с почерком господина Юй, боюсь, даже сам господин Юй, приди он сюда, не отличил бы, где написал он сам.
Инь Сюань отложил кисть:
— Он всё ещё не вернулся из учебной поездки?
Пань Цюань ответил:
— Говорят, пока нет.
Инь Сюань чуть кивнул:
— Я подожду, пока он вернется. Я раздобыл ещё несколько хороших кистей, покажу ему потом, не приглянется ли какая.
Пань Цюань не удержался:
— Если Вашему Величеству так дорог господин Юй, почему бы не попросить премьер-министра Юя отправить ему весточку с приказом вернуться, да и найти какой-нибудь повод ввести его во внутренние палаты?
Однако лицо Инь Сюаня мгновенно помрачнело, и он холодно бросил:
— Кто позволил тебе говорить подобное?
Пань Цюань в ужасе задрожал и рухнул на колени:
— Раб виновен.
— Человек столь благородный должен парить журавлем в облаках, быть почетным гостем, чье имя гремит при дворе. Запереть его во внутренних покоях — какая это разница с тем, чтобы сломать ему хребет? — Голос Инь Сюаня звучал холодно, как у владыки подземного царства. — Как ты смеешь оскорблять его такими речами?
— Раб сболтнул лишнего, Ваше Величество, помилуйте. — Пань Цюань стоял на коленях, совершенно не ожидания, что Юй Цинь значил для Инь Сюаня столь много, что тот даже себе не позволял к нему прикасаться.
Инь Сюань провел пальцем по изысканным строчкам, написанным Юй Цинем:
— Я вознесу его к вершинам славы, а затем дарую ему прекрасный брак, чтобы жизнь его была озарена бесконечным великолепием, а судьба — безупречной и полной.
Путь его собственного восшествия на престол был усеян трупами, словно дорога в мире асуров: он убил отца и брата, пустил в ход любые средства. Разве мог он стоить такого чистого и непорочного человека, как Юй Цинь?
У Юй Циня должна быть самая счастливая жизнь, которой завидовали бы все вокруг.
А он сам достоин лишь путаться с таким презренным рабом-актером, как Юй Лайфу, проживая с ним эту мерзкую и ничтожную жизнь.
В голове Инь Сюаня внезапно всплыло лицо Юй Лайфу.
Инь Сюань приказал:
— Позови Юй Лайфу, пусть растирает мне тушь.
***
Получив приказ, Юй Лайфу привел себя в порядок и явился прислуживать императору.
Добравшись до Дворца Линьхуа, он остановился у входа и замер в ожидании, не смея войти без разрешения.
Дворец Линьхуа был всем известной запретной зоной Императорского дворца. Внутри хранилось множество драгоценностей Инь Сюаня, и без императорского указа никому не дозволялось переступать порог под страхом мучительной смерти.
Подождав добрую половину дня, Пань Цюань вышел из покоев:
— Ваше Величество велел тебе ждать в Императорском кабинете.
— Слушаюсь. — Получив приказ, Юй Лайфу поспешил в Императорский кабинет. Рабам-актерам не полагалось стоять в ожидании, и по заведенному правилу Юй Лайфу опустился на колени у дверей. Дождавшись прибытия Инь Сюаня, он лишь вслед за ним вошел внутрь.
Пань Цюань шагнул вперед, чтобы помочь Инь Сюаню снять соболью шубу, но тот легонько взмахнул рукой и указал на Юй Лайфу:
— Ты.
Юй Лайфу отозвался и, приблизившись, принялся снимать с Инь Сюаня роскошную доху. Пань Цюань, обладавший сметливым умом, тихо прикрыл дверь и удалился, оставив Юй Лайфу в одиночестве прислуживать императору.
Из курильницы поднимался и вился тонкой струйкой дымок благовоний. Старательно и добросовестно повесив доху на вешалку, Юй Лайфу аккуратно расправил воротник и манжеты, как вдруг чья-то сильная рука обхватила его сзади и легла на живот.
Чуть надавив, Инь Сюань заставил его сделать несколько шагов назад, впечатывая в свою грудь.
Инь Сюань произнес тихим голосом:
— Долго стоял на коленях? Почему тело такое холодное?
От мягкого голоса Инь Сюаня по всему телу разливалось сладкое оцепенение. Одной рукой он накрыл обе руки Юй Лайфу, передавая им тепло своих ладоней.
Но Юй Лайфу стоял как вкопанный, не смея шевельнуть и пальцем в его хватке.
Таков был этот император: в минуты нежности он мог вознести человека до небес, а во гневе — встоптать в грязь.
Юй Лайфу выдавил из себя улыбку:
— Недолго.
Инь Сюань прижал его к себе крепче:
— А ну как простудишь ребенка — что тогда делать?
Совершенно лишившись сил, Юй Лайфу опустил голову:
— Ваше Величество, раб правда…
— Тс-с. — Палец Инь Сюаня запечатал губы Юй Лайфу. — Но в один момент я всё же поверил.
Инь Сюань вглядывался в его красивые глаза. Глаза Юй Лайфу были необычайно хороши — чистые и яркие, до боли напоминавшие те, что сохранились в его памяти о Юй Цине.
Глядя в эти глаза, Инь Сюань на мгновение погружался в иллюзию, будто Юй Цинь снова рядом с ним.
Возможно, такие мысли были отвратительны, но он охотно предавался этой низости.
Он не был достоин обладать Юй Цинем, но зато мог всецело владеть Юй Лайфу.
Почти помимо воли Инь Сюань опустился поцеловать глаза Юй Лайфу:
— Я так хочу, чтобы ты родил мне ребенка. Как было бы хорошо, если бы ты мог…
Ресницы Юй Лайфу дрогнули, и, подняв взгляд, он встретился с Инь Сюанем глазами.
Проявив присущий любому актеру-рабу профессионализм, он одарил императора безупречной улыбкой:
— Если Вашему Ветельству угодно, раб может подыгрывать Вашему Ветельству сколько пожелает…
Инь Сюань больше ничего не сказал, словно это дело казалось ему безнадежным.
Проведя пальцем по его ресницам, он спросил:
— Где Лю Мо дотрагивался до тебя?
Юй Лайфу слегка расширил глаза. Он думал, что эта история уже исчерпана, но оказалось, что брошенные Чао Гуаном слова Инь Сюань помнил до сих пор.
— Нигде, раб с генералом Лю совершенно чисты перед друг другом…
Инь Сюань, казалось, вовсе не услышал его слов. Наклонившись, он прикусил мочку его уха и, целуя и покусывая её добрую половину минуты, наконец отпустил:
— А где еще?
Юй Лайфу покачал головой.
Шаг за шагом Инь Сюань теснил его назад, пока пятка Юй Лайфу не уперлась в перекладину стула. Он рухнул на сиденье, а Инь Сюань навис над ним, заключая в кольцо рук. Одной рукой распустив воротник его одежды, император принялся осыпать поцелуями каждый дюйм открывшейся кожи.
Юй Лайфу покорно запрокинул голову, и его дыхание, разгоряченное истомой, постепенно стало частым и глубоким.
Пользуясь моментом, Инь Сюань вщелкнул в мочку уха Юй Лайфу алую нефритовую подвеску, словно ставя свою собственную, эксклюзивную метку.
Боль была едва ощутимой, но Юй Лайфу от неожиданности судорожно вздрогнул.
Всё еще затаив обиду, Инь Сюань тер его мочку и хрипло произнес:
— Не смей позволять ему прикасаться к тебе.
— Слушаюсь…
Юй Лайфу поднял руку, чтобы коснуться уха, но Инь Сюань прижал его запястье к колену:
— Без моего дозволения не снимать.
— Слушаюсь…
Инь Сюань снова наклонился ближе, их носы почти соприкасались:
— И еще: поменьше водись с Лю Мо. Я не знаю, что тебя с ним связывает, и не хочу тратить силы на расследования. Раз ты попал во дворец — ты мой человек, не смей объединяться с ними против меня.
Юй Лайфу изо всех сил старался сохранять невозмутимость. По идее, предупреждение Инь Сюаня должно было испугать его, но сейчас за слоем гнева императора Юй Лайфу отчетливо чувствовал нечто иное — глубокую тоску.
Каким бы ни был Инь Сюань, на самом дне его глаз залегла тяжелая тьма. Взгляд казался холодным и безжалостным, но в то же время в нем сквозила неизбывная скорбь, а под этой скорбью скрывались застарелые, ни для кого не доступные шрамы.
Инь Сюаню… больно?
С чего бы это императору убиваться из-за какого-то раба и пустякового дела?
Юй Лайфу не понимал, откуда берется эта скорбь, не мог постичь её и не желал гадать о мыслях властелина, поэтому лишь кивнул:
— Слушаюсь.
Инь Сюань выпрямился и отвернулся за какой-то вещью.
Юй Лайфу тайком перевел дыхание, надеясь, что на этом инцидент окончательно исчерпан, но едва он запахнул воротник, как услышал голос императора:
— Не спеши запахиваться, я еще должен подвергнуть тебя легкому наказанию.
Инь Сюань обернулся. В его руке была зажата полоска шелковой ткани, в которую были воткнуты серебряные иглы разной длины, холодно и зловеще поблескивающие в тишине.
У Юй Лайфу волосы встали дыбом:
— Для применения телесных наказаний есть Ведомство внутренних дел, к чему Вашему Ветельству пачкать руки…
— Не бойся, я всего лишь выколю тебе на коже цветок сливы. — Инь Сюань швырнул игольницу на стол и принялся смешивать краски для татуировки.
Закончив приготовления, он с ног до головы окинул Юй Лайфу оценивающим взглядом:
— Куда нанести рисунок? На ключицу? Или…
Инь Сюань понизил голос и наклонился ближе:
— На задницу.
У Юй Лайфу от этих слов невольно сжались ягодицы.
Инь Сюань добавил:
— Выбирай сам.
***
Тонкие губы Юй Лайфу сжались в бледно-розовую линию.
Инь Сюань, сжав кулаки, терпеливо ждал его ответа.
Взвесив всё хорошенько, Юй Лайфу произнес:
— Ключицу…
На ключице рисунок хотя бы будет смотреться красиво. Он же не хотел каждый раз в отхожем месте обнаруживать на собственной заднице цветок сливы…
Стоило Юй Лайфу представить эту картину, как он готов был сквозь землю провалиться от стыда.
Приняв окончательное решение, Юй Лайфу зажмурился:
— Раб выбирает ключицу!
Инь Сюань едва заметно усмехнулся, насквозь видя Юй Лайфу, словно умел читать мысли:
— Если провинишься снова, велю набить цветы прямо на заднице. По цветку на каждую сторону — опозоришься на весь сортир.
Крепко зажмурившись, Юй Лайфу тяжело кивнул:
— Хорошо.
Инь Сюань ухватил его за подбородок:
— Чего у тебя лицо такое, будто ты на смерть идешь? Садись ровно и снимай одежду.
Юй Лайфу сам развязал пояс и стянул воротник на плечи, обнажая белые округлые плечи и две изящные ключицы.
В корзине с фруктами Инь Сюань выбрал крупный зеленый финик:
— Открой рот.
Послушно приоткрыв рот, Юй Лайфу позволил императору запихнуть финик целиком себе за щеку.
Из-за маленького рта Юй Лайфу крупный зеленый финик полностью заполнил его щеку, округлив её.
Действуя с великой деликатностью, Инь Сюань сначала набросал кистью на ключице Юй Лайфу веточку цветущей сливы. Когда кончик кисти скользил по коже, становилось чуть щекотно.
Закончив контур, он принялся забивать краску с помощью иглы.
Кожа у ключиц была тонкой, и боль ощущалась острее, но после нескольких уколов Юй Лайфу онемел, и если не считать пары проколов, создававших иллюзию, будто игла вонзается прямо в кость (отчего он морщил брови), всё остальное терпелось вполне легко.
http://bllate.org/book/31159/3797623
Готово:
