Во Дворце Чжаохуа в последнее время стояло необычное оживление — неумолимо приближался праздник сотого дня рождения императорского сына.
Этот крошечный ребенок уже успел полюбить прогулки. Увидев что-то новое, он заливисто и звонко смеялся. Кормилица носила его на руках по внутреннему двору, то и дело тыча пальцем в его пухлые щечки. Малыш прикрывал глазки, вытягивал беззубый ротик и тянулся вслед за пальцем, явно надеясь получить молока, однако не плакал, показывая, что просто балуется.
Чэнь Гуйжэнь прислонилась к беседке, с улыбкой наблюдая за этой картиной.
Она была настолько поглощена происходящим, что даже не заметила, как дворцовая служанка провела кого-то внутрь. Все ее внимание приковано к крошечным ручкам сына, которые он то и дело взмахивал в воздухе, время от времени наполняя округу довольным смехом. Какая бы женщина ни стала матерью, бо́льшая часть ее жизненного неба мгновенно оказывается отдана во власть этого крошечного существа — поистине удивительная вещь.
Чэнь Цзэмин остановился, не сводя глаз с ее лица.
Чэнь Гуйжэнь заметила этот, пожалуй, излишне вольный взгляд и повернула голову. Замешкавшись на мгновение, она издала удивленный возглас и поспешила навстречу.
Всего три месяца прошло после родов, а ее фигура поразительным образом снова стала стройной, даже сохранив легкое изящество юной девушки.
Она подбежала к Чэнь Цзэмину, остановилась вплотную и принялась с жадным, восторженным любопытством разглядывать прежнего партнера по играм и возлюбленного, совершенно этого не скрывая.
Чэнь Цзэмину стало немного не по себе под таким взглядом, и он уже собирался заговорить, как вдруг Инь Инь расплылась в улыбке:
— Только посмотрите, кто вернулся — наш великий герой!
Чэнь Цзэмин невольно выдохнул:
— Инь Инь! — слова сорвались с губ сами собой, в его голосе прозвучал легкий упрек, а лицо слегка покраснело.
Инь Инь озорно улыбнулась, и в этот миг она казалась точь-в-точь той же девочкой, что и прежде:
— По всему дворцу только и разговоров, что об этой молниеносной победе в битве при Пулю, до чего же это захватывающе!
Чэнь Цзэмин огляделся по сторонам и, заметив, что многие действительно смотрят на него, смутился еще сильнее.
Инь Инь повернулась и поманила рукой — кормилица тут же приблизилась, держа ребенка.
Они молча смотрели друг на друга в течение нескольких мгновений, постепенно освобождаясь от недавнего возбуждения.
Вскоре Инь Инь виновато улыбнулась. Чэнь Цзэмин произнес:
— Поздравляю! — подумав про себя, что его улыбка должна выглядеть вполне естественно, ведь дома он репетировал это много раз.
Инь Инь взяла сына, на мгновение уткнулась лицом в его головку и шейку, а затем подняла голову:
— Я хочу, чтобы в будущем он стал таким же отважным мужем, как ты, способным свысока смотреть на любые поля сражений.
Чэнь Цзэмин улыбнулся, но ничего не ответил, опустив взгляд на балующегося ребенка.
Пусть лицо малыша и было пухлым, в разрезе его глаз и изгибе бровей уже угадывалось явное сходство с Императором, отчего сердце Чэнь Цзэмина невольно защемило.
У Го в конце концов все-таки был отправлен в отставку — формально это выглядело как повышение, но на деле было понижением, и кроме Чэнь Цзэмина никто не знал истинной причины.
Сам Чэнь Цзэмин тоже не до конца понимал происходящее. Шаг Императора очевидно преследовал цель защитить его самого. Но почему? Из-за этой победы? Неужели Император больше не держит на него зла? Неужели та колоссальная ненависть растворилась лишь из-за одной военной заслуги?
Эта милость, или, скорее, удача, свалилась на него слишком внезапно, застав врасплох. Ему казалось, что он должен радоваться, но он никак не мог испытать хоть какие-то чувства. В душе царило лишь полное недоумение.
Но вместе с тем его терзало чувство вины: кто-то другой принял удар за него.
Пройдя через множество преград, он разыскал жилище У Го в Столице.
У Го не был столичным чиновником — перед самым походом его временно перевели в столицу, а по возвращении он все это время ютился на постоялом дворе...
Когда Чэнь Цзэмин нашел его, тот как раз укладывал в комнате вещи. Одежда его выглядела довольно бедно, а над самой головой хозяева постоялого двора как раз чинили крышу, заново укладывая черепицу, так что стоял громкий стук и звон. Работники горланили, что из-за сильного ночного дождя кровля протекла, испортив немало постелей постояльцев.
Глядя на лучи пробивающегося сквозь бреши солнца, которые падали на тусклую стопку поношенной одежды, Чэнь Цзэмин почувствовал, как вина в его сердце достигла нового пика.
Знакомых в этих краях у У Го было немного, а наставник, по рекомендации которого он попал в Столицу, уже успел откланяться и уехать. Увидев пришедшего Чэнь Цзэмина, У Го помимо удивления испытал и некоторую благодарность.
Они вдвоем отправились в трактир на улице, заказали вина и нехитрой еды. Как ни странно, хотя раньше они провели вместе четыре или пять месяцев, постоянно сдерживая и контролируя друг друга, прежде они вовсе не ощущали такой близости, как сейчас. Чэнь Цзэмин выложил все серебро, что было при нем, предлагая взять его на дорожные расходы, но У Го наотрез отказался. Не найдя иного выхода, Чэнь Цзэмин был вынужден забрать деньги обратно и с горечь произнес:
— Но ведь брат У пострадал из-за меня...
У Го покачал головой:
— Брат Чэнь, вы — редкостный и доблестный генерал... В тот день, видя, как вы без страха ведете войска по ледяным кручам, я понял: иметь такого полководца в нынешнем дворе — великое счастье для государства. Настанет день, и вы поймете: не вы стали причиной моих бед, и вам вовсе незачем испытывать такую вину.
Услышав в его словах скрытый подтекст, Чэнь Цзэмин крайне удивился:
— Брат У, что вы хотите этим сказать?
У Го ответил:
— Об этом распространяться нельзя... Но в любом случае, брат Чэнь, чиновничьи круги куда опаснее полей сражений, а скрытые стрелы всегда ранят больнее открытого клинка. Впредь будьте осторожнее.
С этими словами он поднял чашу. Видя, что собеседник не намерен вдаваться в подробности, Чэнь Цзэмин не стал допытываться, и они расстались с тяжелым сердцем, сказав друг другу на прощанье всё, что было на душе.
Месяц спустя с границы пришли вести: Правый князь-мудрец Хунну по имени Люй Янь вновь вторгся в приграничные земли, грабя имущество, угоняя людей и скот, а в одном из столкновений коварно заманил в ловушку и убил военачальника пограничной стражи. Теперь его огромная армия стояла лагерем за Великой стеной, открыто бросая вызов и требуя схватки не на жизнь, а на смерть с тем самым Чэнь Цзэмином, что одержал победу над Пулю.
Узнав об этом, Чэнь Цзэмин подал прошение об отправке на фронт.
Император ничего не ответил прямо, но в тот же самый день после утренней аудиенции оставил Чэнь Цзэмина для тайной беседы в Императорском кабинете.
Чэнь Цзэмин стоял за порогом, ожидая вызова, и, глядя на убранство комнаты, оставшееся абсолютно прежним, чувствовал, как его лицо бледнеет.
Хотя в ту ночь он заблаговременно выпил лекарство, это вовсе не значило, что он стер из памяти случившееся. Напротив, каждая деталь отпечаталась в его сознании с пугающей четкостью.
Он когда-то думал, что способен всё забыть, и даже пытался это сделать.
Там, на поле боя, ему действительно казалось, что он освободился от этого кошмара, да и после возвращения в Столицу прошло уже столько времени, а он все избегал подобных мыслей.
Но в этот момент он вдруг со всей ясностью осознал: то, что однажды произошло, на самом деле почти невозможно стереть. Образы, которые он так тщательно запирал на замок в глубине души, ярко вынырнули на поверхность, наперегонки проносясь и кружась перед его глазами. На мгновение ему даже показалось, что он снова ощущает удушающую тошноту, а в животе будто что-то пылает.
Отупев от нахлынувших чувств, он опустил голову и внезапно заметил у своих ног собственную тень.
От этого зрелища его тело помимо воли пробила мелкая дрожь, и он тут же резко развернулся и опустился на колени.
— Ваше Величество!
Император перешагнул порог, равнодушно бросил на него беглый взгляд и внезапно разжал ладонь — на ней тускло блеснул какой-то предмет, источая леденящий холод.
Люй Янь уже много дней ждал у Великой стены. У него не было особого желания штурмовать эту сложенную из кирпича и камня крепость, он лишь время от времени отправлял отряды для беспокоящих набегов в окрестностях, испытывая странное наслаждение от вида мечущихся в панике и кричащих людей. Подобное чувство могут познать лишь победители.
На самом деле он ждал появления того ханьского генерала по имени Чэнь Цзэмин.
Быть Правым князем-мудрцем у хунну — занятие, по правде говоря, на редкость тоскливое: круглый год приходится командовать подчиненными войсками, совершая походы то на восток, то на запад, не имея ни минуты покоя.
Грабеж — вот истинный смысл войны. А поскольку хуннское войско, превосходное в конной стрельбе, искушенное в полевых сражениях и обожающее внезапные нападения, почти не знало себе равных, эта полная убийств жизнь на спинах коней текла монотонно и однообразно. В конце концов это привело к тому, что Люй Янь неизбежно начал испытывать пресыщение собственной миссией. Сражаться в битве без интриги и предвкушения казалось ему абсолютной бессмыслицей; в глубине души, будучи истинным храбрецом, он жаждал лишь одного — достойного противника, равного себе по силе.
Незадолго до этого некий ханьский военачальник по фамилии Ян разгромил его правую руку — сильного военачальника Е Хэ, что на какое-то время сильно его взбодрило, так что во время последующей обороны Крепости Ляньюнь он даже выступил лично.
Тот молодой человек всегда улыбался, во время переговоров перед строем соблюдал все правила приличия и производил весеннее, теплое впечатление. Люй Янь испытывал к нему большую симпатию.
Он вообще всегда проявлял живой интерес к талантливым людям.
Однако мужчина по имени Ян Лян мягко, но твердо отверг его предложение сдаться.
Люй Янь был ужасно огорчен тем, что ему пришлось собственноручно погубить столь выдающегося человека.
Впрочем, задача эта не была слишком сложной: Ян Лян привел с собой много воинов, но при стольких людях доставка продовольствия неизбежно превращалась в серьезную проблему, и первым же делом Люй Янь отправил отряд сжечь их запасы. Ян Лян предвидел такой исход и отразил нападение.
Люй Янь знал, что перед ним действительно умный юноша, и оттого все становилось только интереснее.
Ян Лян запер его внутри Крепости Ляньюнь, позади которой расстилались бескрайние ледники, а за ними лежало государство Пулю и земли Западного Края. Строго говоря, по своему географическому положению территории хунну и Пулю тоже граничили, но между ними пролегали отвесные кручи такой высоты, что не то что человек — птица не перелетит.
План Ян Ляна заключался в том, чтобы уморить их голодом, выжидая, пока у противника исчерпаются все припасы, и в итоге захватить Крепость Ляньюнь без единого удара меча.
План этот можно было назвать весьма неплохим.
Однако Ян Лян не ведал об одном: между землями хунну и государством Пулю существовал тайный проход, переброшенный прямо над пропастью. То был веревочный мост, спрятанный в сокровенном месте. Именно благодаря ему два государства, разделенные бездонной бездной и казавшиеся абсолютно отрезанными друг от друга, оказались связаны. И хотя мост был узким и мог выдержать лишь немногих одновременно, этого оказалось вполне достаточно.
Правитель государства Пулю отправил по мосту весточку хунну, и шаньюй немедленно выслал вторую армию.
Дальше всё развивалось само собой: армия Ян Ляна оказалась зажата с двух сторон, а этот удар с тыла одновременно отрезал ему все пути подвоза провизии.
Спустя несколько дней Ян Лян был вынужден повести войска на прорыв. При таком раскладе, сколь бы искушенным он ни был, ему оставалось лишь стать еще одной несчастной душой, павшей от стрел и клинков.
Стоя на крепостной стене Ляньюня, Люй Янь наблюдал, как стрела насквозь пробивает грудь Ян Ляна и тот падает с лошади. Он невольно тяжело вздохнул.
В тот момент, когда Ян Лян рухнул на землю, он с каким-то невероятным выражением смотрел на него. Даже падая, его тело оставалось легким, словно птица, и ничто в нем не напоминало о приближающейся смерти.
Это была поистине прекрасная жизнь.
Лишившись полководца, вражеская армия засуетилась, подобно потерявшим голову мухам, и Люй Янь быстро завершил сражение.
Позже Люй Янь приказал разыскать тело Ян Ляна и пришел взглянуть на него лично. Ян Лян лежал с закрытыми глазами, его лицо было чистым, и если бы не окровавленная рваная рана на груди, можно было подумать, что он просто уснул. Он велел отправить тело в ханьский лагерь. Там оставалось лишь немного тяжелораненых солдат — видимо, они были не в силах идти, и их пришлось бросить, — и когда те увидели павшего молодого генерала, они все замерли в оцепенении.
Люй Янь милосердно отвел войска назад, вовсе не желая истреблять врагов до последнего — это не соответствовало его правилам. Оставшиеся солдаты через несколько дней понуро отступили, чего Люй Янь вполне ожидал.
Однако за пределами его ожиданий оказалось то, что вскоре после его возвращения в пределы хунну до него дошла весть о падении Крепости Ляньюня.
Он почти не мог в это поверить: гарнизон Ляньюня он расставил лично, и пусть крепость нельзя было назвать неприступной, но даже явись второй Ян Лян, он вряд ли смог бы взять ее за столь короткий срок.
Люй Янь помчался к тому веревочному мосту, надеясь спасти свой последний козырь для будущего контрнаступления, но к своему досадному изумлению обнаружил, что длинные канаты одиноко свисают с отвесных скал — их безжалостно срубили с противоположного берега. А ведь на постройку этого моста хунну потратили три года.
Люй Янь понял, что на сцене появился более грозный противник.
Вскоре по обе стороны заставы стал распространяться слух.
Все вокруг твердили, будто генерал Чэнь — это воплощение небожителя Уцю, спустившегося с небес ради спасения народа от варварской напасти, и именно поэтому победа в войне с Пулю далась с такой молниеносной, непостижимой легкостью. Под его началом будто бы сражалось войско небесных воинов, с которыми не под силу тягаться простым смертным. В противном случае — как они преодолели те ледники, через которые еще никому и никогда не удавалось пройти? Тысячи воинов преодолели их неведомо как, и никто не мог взять в толк каким образом.
Разумеется, ответ напрашивался сам собой: они просто перелетели через них! Стоило дать такое объяснение, как слушатели сразу же прозревали и согласно кивали.
Более того, этот генерал обладал столь благородной и мужественной красотой, словно сошел с живописного свитка — разве могут обычные люди обладать подобной внешностью? Те, кому посчастливилось видеть Чэнь Цзэмина своими глазами, тут же дополняли эту легенду новыми подробностями. Толпы приходили в неописуемое волнение: молодой полководец, одновременно прекрасный и непобедимый, сам по себе казался живой легендой. Обыватели тут же поддавались столь пылкому воображению, приходя в исступленный восторг и с легким сердцем веря во все эти небылицы.
Раз уж он небесный бог, то явившийся к их границам Правый князь-мудрец Люй Янь неизбежно должен стать первой вражеской головой, что падет от меча генерала Чэня. Доходя в разговорах до самого азарта, люди теряли всякую сдержанность, принимаясь сжимать кулаки так истово, будто удар, который вот-вот обрушится на лицо Правого князя-мудрец, они наносят собственными руками.
Поначалу Люй Янь не обращал на это внимания — пустых слухов на войне всегда ходит в избытке. У ханьцев была поговорка: «молва увядает перед мудрецами», и он искренне разделял это мнение. Но вскоре он заметил, что ситуация выходит из-под контроля: слухи разгорались всё сильнее, проникая даже в его собственное войско.
Некоторые воины начали верить в них, проявляя признаки страха, что было неудивительно — хунну всегда благоговели перед силой духов и природы.
Его военачальник Е Хэ однажды вскользь упомянул при нем об этих странных слухах. Произнося это, Е Хэ явно сам наполовину верил в них и, одолеваемый сомнениями, интересовался, не следует ли призвать шаманов и тому подобных людей.
Люй Янь посмотрел на Е Хэ:
— И ты поверил?
Е Хэ смутился — все-таки он был свирепым воином, но все же выговорил:
— Подготовиться никогда не помешает. Наши воины храбры, как степные волки, но в конце концов они всего лишь из плоти и крови. К тому же речь идет о священной особе князя...
Люй Янь усмехнулся, прерывая его:
— Передай воинам, что я лично снесу голову этому человеку, дабы наивные ханьцы воочию увидели, как сказки превращаются в фарс... Какой из него небожитель? Разве богам свойственно так легко спускаться в мир смертных?
И хотя он говорил так, когда две армии сошлись лицом к лицу, взгляд Люй Яня все равно невольно приковала гордая осанка облаченного в белые одежды юноши на противоположной стороне, и он, обернувшись к Е Хэ, восхищенно протянул:
— И вправду лик словно с картины.
Е Хэ помрачнел и ничего не ответил, но спустя мгновение не выдержал:
— Того ханьского полководца в прошлый раз вы тоже хвалили за внешность. Не понимаю... какое отношение война имеет к лицу?
Люй Янь улыбнулся:
— Просто мне любопытно, почему ханьцы вечно выбирают в генералы каких-то смазливых юнцов — разве они могут побеждать? — взглянув на Е Хэ, он шутливо добавил: — По правде говоря, на войне-то и нужны такие люди, как великий генерал Е.
Е Хэ расцвел от радости, и лишь спустя долгое время до него дошло, что князь окольным путем намекает на его неказистую внешность.
Е Хэ по-прежнему использовал излюбленную тактику хунну: проведя пару схваток, он изобразил поражение и отступил. Противник ожидаемо бросился в погоню. Люй Янь замер на месте, наблюдая издалека.
У ханьцев коней было немного, в их войске пехота всегда преобладала над конницей. А хунну совершали свои набеги именно за счет конной стрельбы и мобильности. Противопоставить пехоту коннице — значит проиграть и в скорости, и в сокрушительной силе. Именно поэтому ханьская армия, несмотря на многократное превосходство в численности, вечно терпела поражение. Осознав это, ханьцы увеличили число лошадей, но в сравнении с огромной ордой хунну, где каждый воин сидел в седле, это выглядело каплей в море. К тому же, даже среди кавалерии свирепость хуннских всадников намного превосходила хилость ханьцев.
Видя, как противник медленно входит в зону засады, Люй Янь легко взмахнул рукой.
Два отряда бесшумно вылетели с правого и левого флангов, преодолели несколько чжанов и начали плавно растягиваться по сторонам, вытягиваясь в тонкую линию, в то время как Е Хэ уже прочно закрепил позиции и остановил коня.
Заметив странное поведение Е Хэ, молодой генерал в белых одеждах быстро окинул взглядом окрестности и тут же развернул коня, бросаясь к еще не сомкнувшейся бреши в окружении. Ни единой заминки, реакция поражала своей стремительностью; тысяча всадников под его началом немедленно последовала за ним, не выказав и тени паники.
Люй Янь испытал легкое удивление: противник выглядел совсем мальчишкой чуть за двадцать, а его подчиненные двигались столь слаженно. Вспомнив прежнего Ян Ляна, он невольно улыбнулся — в поднебесной рождается немало героев, и теперь его собственная жизнь наверняка станет намного интереснее.
Он даже понадеялся, что юноше удастся ускользнуть из его ловушки и однажды они сойдутся в честном поединке, но, судя по тому, как складывалась обстановка, этому желанию суждено остаться лишь красивой мечтой. Хуннские конники с гиканьем взмахивали плетьми, суживая кольцо окружения. То были закаленные в сотнях боев храбрецы, и стоило Люй Яню отдать приказ, как они, подобно алчущим крови волкам, разорвут врага на части.
Погоня в пустыне издавна напоминала гигантскую сеть, неумолимо настигающую панически бегущую впереди маленькую рыбку, а Люй Янь выступал в роли рыбака, управляющего всем этим.
Проскакав около десятка ли, они наткнулись на огромный песчаный бархан, и скорость юного генерала невольно снизилась. Оглянувшись назад, они увидели, что хунну наглухо перекрыли путь к отступлению.
Белоснежный всадник осадил коня, вскинул Алебарду Цзи, и алые кисти на ее древке затрепетали на ветру, точно язык пламени. Позади него один из всадников поднял маленький флажок и несколько раз взмахнул им, после чего воины дружно натянули поводья, останавливаясь спиной к бархану и выстраиваясь в боевой порядок.
Сто лицом к лицу с лавиной врагов, Чэнь Цзэмин не выказал на лице ни единого признака страха — по крайней мере, внешне.
Внезапно передние ряды хунну расступились, подобно волнам, освобождая узкий проход. В конце этого коридора неторопливо ехал верхом человек.
Чэнь Цзэмин крепче сжал рукоять алебарды, всматриваясь в приближающегося.
Мужчине было около тридцати с небольшим, его черты лица казались куда более тонкими, чем у большинства хунну, и если бы не бросающийся в глаза шрам от угла глаза до самого подбородока, в нем едва ли угадывалась свирепость. Одежды его выделялись роскошью на фоне остальных, а осанка и манеры излучали ту самую скрытую надменность, которая до странного напоминала манеры маленького императора.
Глаза Чэнь Цзэмина слегка сузились, и он услышал, как его сердце заколотилось о ребра, точно боевой барабан.
Когда конь под мужчиной замер, его всадник уже оказался впереди всех. Бурный ветер растрепал мех на его плечах, золотистый песок закружился под копытами, но сам мужчина оставался непоколебим, словно гора.
— Меня зовут Люй Янь, — мягко произнес он.
Чэнь Цзэмин изо всех сил натянул поводья; его боевой конь тревожно перебирал ногами, едва не срываясь с места — отчасти потому, что сам он в этот миг слишком сильно сжал бока коня ногами. Спокойно, только спокойно, время еще не пришло, твердил себе Чэнь Цзэмин.
— Я слышал, генерал Чэнь — небесный небожитель, спустившийся к людям... — Люй Янь молча окинул его долгим взглядом, а на его губах заиграла странная улыбка. — Я явился лично, чтобы забрать твою голову!
Его слова еще не затихли в воздухе, как один из хуннских воинов уже вырвался вперед, перепрыгивая через голову его коня и яростно бросаясь в атаку, а следом за ним единым роем хлынули бесчисленные орды хунну.
http://bllate.org/book/31042/3783242
Готово:
