— Черт, умоляю, перестань беспорядочно тыкать! Она же сломается! — зажмурившись изо всех сил, окоченевшим от страха голосом взмолился Гуань Цзе.
Отлично умеющий лазать геккон цеплялся за него двумя парами мощных подушечек на лапах, отчего у парня буквально мурашки бегали по коже.
По правде говоря, трусом Гуань Цзе назвать было трудно. Однажды он поймал белую водяную змею и даже фантазировал о том, чтобы принести её домой, спрятать под кровать и вырастить крутого Годзиллу.
В тот раз Гуань Цзе возвращался домой со змеёй в руках и как раз попал на момент, когда его мама с подругами резали маджонг в главной комнате. Боясь напугать женщин, он зажал змеиную голову, обмотал тело змеи вокруг запястья, прищемил пальцами хвост и, заведя руку за поясницу, попытался проскользнуть в комнату спиной к столу для маджонга.
Кто же знал, что Ли Айли знала его как облупленную? Едва взглянув на такую странную походку, она тут же хлопнула по козырной единице бамбуков и грозно велела ему вытащить руку.
Под её свирепым натиском Гуань Цзе осторожно вытянул руку из-за спины, и три из четырех игравших в маджонг женщин мгновенно разбежались, даже не прихватив деньги, — включая его собственную матушку.
Позже Ли Айли отходила Гуань Цзе ремнем так, что мало не покажется, но даже это не убило в нём страсть к крутизне. Так что обычная маленькая ящерица, по идее, должна была вызывать страх у неё самой, а не наоборот.
Однако реальность заключалась в том, что Гуань Цзе действительно боялся гекконов. С самого детства он слушал страшные истории, которые рассказывала бабушка Лу Жунсин, и в итоге заработал на этой почве фобию.
История называлась Одинаковый мир — одинаковые хвосты гекконов.
В ней рассказывалось, что в легендах, когда геккон чувствует угрозу, его хвост автоматически отваливается, а затем превращается в смертоносный дротик, который со свистом влетает человеку в ухо и превращает его мозги в густой острый суп.
Гуань Цзе рос на этой фантастической истории, а позже и впрямь видел, как оторванный хвост геккона подпрыгивает на земле. Поэтому он питал к ящерицам суеверный трепет, и тот кусок хвоста, за который он не успел ухватиться, покрыл всё его тело мурашками.
Он не смел ни смотреть прямо, ни закрыть глаза полностью. Находясь на пределе нервного напряжения, он мог лишь вымещать злость на Лу Жунсине:
— Я что, больной? Зачем я её схватил?!
Лу Жунсин выдвинул неожиданную теорию:
— Иначе почему она сама бросилась к тебе... в руки?
Его пустые разговоры доводили Гуань Цзе до безумия:
— Братуха, мы с ней вообще не знакомы, понимаешь?
Натешившись вволю, Лу Жунсин решил вовремя остановиться:
— Ладно, братуха понял. Говори, как так вышло?
Гуань Цзе затараторил:
— Мы можем сначала выкинуть её, а потом уже разговаривать?
— Ладно, отпускай руку, — ответил Лу Жунсин, прислушиваясь к жалобному писку геккона. — Мне кажется, ты её сейчас насмерть зажмешь.
Было бы здорово, если бы можно было зажать насмерть. Суеверный Гуань Цзе завопил:
— Ни за что! Хвосты гекконов бессмертны, да она сама сдохнет, а он нет! Мама моя, у меня, кажется, в кишках судорога! Давай быстрее, вынеси её во двор и выброси!
Лу Жунсин вовсе не собирался заниматься столь хлопотным делом. Он сказал:
— Как я её возьму? Хвост трогать нельзя — схватишь, и он оторвётся... Э-э, хотя нет, погоди, может, он уже оторвался, просто ты её так держишь, что пока не видно.
Для Гуань Цзе отвалившийся хвост геккона был абсолютным смертельным оружием. Его пробрала дрожь, и он испуганно выдавил:
— И... и что тогда делать?
Лу Жунсин совершенно не понимал, чего тот боится, и беззаботно произнес:
— Да просто выброси её, и дело с концом.
— Ничего не конец! — выпалил Гуань Цзе, начисто отказываясь воспринимать любые слова, кроме тех, что хотел услышать. — Стоит мне отпустить её хвост, как он сразу же залезет мне в ухо.
Лу Жунсин и сам слышал эту историю не раз, но никаких фобий у него не развилось. Услышав такое, он лишь усмехнулся:
— Ты и вправду в это веришь?
Гуань Цзе верил не только в это. Он также верил в историю о том, что пиявки могут заползти под кожу, забраться в человеческий мозг, начать там размножаться и основать целое королевство.
Поэтому каждый раз у пруда на заднем дворе он старался прикончить каждую увиденную пиявку: засыпал солью, золой или травил химикатами. Иначе по ночам ему снилась эта гадость.
В его сне та самая безобидная мягкотелая тварь, бросив на него лишь один взгляд у кромки пруда, преодолевала тысячи гор и рек, находила его бедро, а затем впивалась и сливалась с ним воедино.
Спустя несколько дней у него начинала трещать по швам голова, и облегчить боль удавалось, лишь промывая волосы очень горячей водой.
В один прекрасный день Ли Айли мыла ему голову и, зачесав волосы, случайно отковырнула кусок кожи вместе с мясом. Тогда она с удивлением говорила: Гуань Цзе, я наконец-то поняла, почему ты такой непослушный — у тебя в голове одни пиявки... После этого он в ужасе просыпался.
Он был именно таким наивным подростком: стоило кому-то заговорить с достаточно серьезным видом, как он верил абсолютно всему.
Замерев на месте и молча уставившись в пустоту, Гуань Цзе дал Лу Жунсину понять, что тот свято верит в эти черные сказки.
Парень мгновенно оставил привычные попытки взывать к фактам и здравому смыслу, потому что этот малец был слишком упрямым. Поразмыслив, Лу Жунсин предложил:
— Давай так: я закрою тебе уши, а ты её выбросишь, пойдет?
План показался Гуань Цзе осуществимым, но в нём проснулась совесть, и он встревоженно произнес:
— Но тогда она не заберется к тебе в ухо?
Лу Жунсин двинулся к углу стены, чтобы заклинить там кол музыкального инструмента:
— Не заберется, мы с ней не враги.
Гуань Цзе еще раз переспросил и только после этого согласился.
Вернувшись, Лу Жунсин закрыл ему оба уха ладонями и заунывно скомандовал из стороны в сторону:
— Так, приготовься, раз, два...
Гуань Цзе уже вовсю напрягся, готовый в следующее мгновение разжать пальцы, но в самый решающий момент напарник неожиданно сдал назад:
— Подожди, это не считается. Брось её вон в те кусты, а то разобьешь насмерть.
Он указал на ряды кислицы у угла стены. Весной они буйно росли, а к осени увядали, но сейчас заросли были самыми густыми, и на них вовсю цвели крошечные розовато-красные цветы.
Подчинившись команде, Гуань Цзе швырнул геккона прямо в кусты.
Из-за детских страхов он с предельной внимательностью проследил за траекторией полета в воздухе и, заметив, что точка была всего одна, понял: хвост ящерицы на месте. Ему не придется заказывать персональный кошмар, в котором Ли Айли заявляет, что у него в голове плещется суп.
Избавившись от источника опасности, Гуань Цзе наконец включил здравый смысл. Уцепившись за руку Лу Жунсина, он засыпал собеседника фразами из сериалов про боевые искусства.
Он заявлял, что они хоть и не кровные братья, но куда ближе, чем родные, совсем не то что он с Гуань Минь — у них не отношения сестры и брата, а чисто выгребная яма.
Приволоча за собой эту липучку к цине, Лу Жунсин заставил его заново рассказать о встрече с гекконом.
Гуань Цзе объяснил:
— Когда я вкатывал твой велик, то слегка притворил правую дверь. Потом выхожу и тяну за ручку — кто же знал, что она сидела как раз там, куда я положил руку? Я коснулся чего-то мягкого, а она еще и пискнула, чуть до инфаркта меня не довела! Сам не понял как, но она оказалась у меня в ладони.
Выслушав это с полным уважением, Лу Жунсин рассмеялся:
— Твоя удача... она поистине уникальна. В прошлый раз пошел на огород за спаржевой фасолью, а принес домой обычную полосатую змею. На этот раз открыл дверь — и вытащил геккона.
Если в следующий раз Гуань Цзе вытащит из реки сороконожку, Лу Жунсин даже не удивится.
Боясь появления волдырей, Гуань Цзе широко растопырил правую руку и осмотрел ладонь вместе с промежутками между пальцами:
— Какая к черту удача.
Лу Жунсин утешил его:
— Нормально, по крайней мере, всё это не ядовито.
Поразмыслив, Гуань Цзе счел это логичным. Он сбегал вымыть руки, вернулся и продолжил выстраивать в воображении свои грандиозные мечты, пока Лу Жунсин аккомпанировал ему отвратительным звучанием инструмента.
Спустя полчаса Гуань Цзе, как раз перед тем как в клетчатой тетради протерлась бы дыра, победоносно превратился в непобедимого под небесами великого монаха, который за всю жизнь не написал ни единого домашнего задания. Убирая пенал в портфель, он заметил, как У Иминь на драненьком велосипеде пересекает баскетбольную площадку во дворе и направляется сюда.
Вскоре тот остановился недалеко от Лу Жунсина и, робко переминаясь с ноги на ногу из-за спины товарища, обратился к Гуань Цзе с вопросом:
— Гуань Цзе, пойдешь в поле поиграть?
В полях куда веселее, чем на улице: в эти дни там постоянно что-то палят, можно запечь много вкусного.
В другое время Гуань Цзе радостно согласился бы, завиляв хвостом. Но сегодня после школы У Иминь его подвёл, и Гуань Цзе пока не хотел водиться с этим человеком. Он отказался:
— У меня нет велосипеда, не хочу идти. Иди сам.
У Иминь разочарованно протянул «о-о», с полминуты постоял на месте с перекошенным лицом и только потом выдавил:
— Когда мы только выходили из школы, я не то чтобы не хотел тебе помочь... Я правда ничего не заметил. Мне кажется... врать нехорошо. Ты ведь не сердишься на меня?
Лучше бы он промолчал. От этих слов Гуань Цзе только сильнее закипел.
Он-то считал, что относится к У Иминю весьма неплохо, а тот в ответ даже словечка за него замолвить не пожелал. Если он еще хоть раз угостит У Иминя шоколадным батончиком «Чоко Пай», пусть его самого назовут свиньёй.
Гуань Цзе мысленно поклялся себе в этом, и ему безумно хотелось выругаться вслух, но при старших он не смел вести себя столь нагло. Пришлось сдержать раздражение и изобразить великодушие:
— С чего бы? Я не такой мелочный.
Однако У Иминь прекрасно чувствовал его недовольство. Опустив глаза, он виновато улыбнулся:
— Ладно, я тогда пойду. Вернусь после ужина, погуляем.
Гуань Цзе кивнул, его подбородок закачался из стороны в сторону. Лишь приглядевшись повнимательнее, Лу Жунсин понял, что на самом деле тот мотает головой, и потому проглотил слова, которые хотел было произнести.
По правде говоря, он не особо хорошо знал У Иминя, но заранее проникся к этому мальчишке предубеждением из-за одного случая.
Случай этот был пустяковым — настолько мелким, что о нём даже не стоило упоминать. Как-то раз он проходил мимо дома У Иминя и увидел, как тот, стоя за углом собственного забора, уплетает только что завезенные в лавку чипсы. Он ел с бешеной скоростью, а закончив, тщательно вытер рот и только после этого вышел из-за угла.
Немногим позже Лу Жунсин вернулся домой и обнаружил, что У Иминь сидит у Гуань Цзе.
Гуань Цзе любил похвастаться. Достав пачку таких же чипсов, он спросил У Иминя, пробовал ли тот их раньше, на что У Иминь с честным лицом заявил, будто никогда в жизни их не видел. Тогда Гуань Цзе предложил поделиться.
Затем Лу Жунсин стоял у окна и наблюдал, как У Иминь уплетает чипсы за обе щеки — куда быстрее самого Гуань Цзе. В дальнейшем он часто замечал, как тот уплетает чужие угощения, но казалось, будто в ответ он никогда и ничем не делился. С тех пор отношение к нему испортилось раз и навсегда.
Конечно, люди меняются. Лу Жунсин отчетливо ощущал собственные перемены, но, возможно, сам он был человеком узких взглядов и вечно считал Гуань Цзе слишком простодушным. Самым простым выходом казалось просто перестать водиться с такими хитрецами.
Ему ужасно хотелось высказать это вслух, но каждый раз слова застревали в горле — в их семье не было принято злословить за спиной.
Каждый раз, когда его мама заводила разговор о деревенских сплетнях и пыталась скатиться в драматичные домыслы, отец неизменно обрывал её невероятно скучной фразой: «Давай не будем об этом», — и резко менял тему.
Под влиянием такой манеры общения Лу Жунсин даже не представлял, как подступиться к подобным разговорам, и со временем ему оставалось лишь уповать на то, что дуракам везет.
После ухода У Иминя Гуань Цзе принялся перетаскивать обратно домой принесенные из дома вещи.
К тому моменту Лу Жунсин как раз высидел положенный час практики, убрал пипеку в футляр и пошел в спальню включить телевизор.
Через несколько минут к нему присоединился и Гуань Цзе, но смотреть было особо нечего. Поскучав немного за просмотром рекламы, они в конце концов выкатили велосипеды и отправились в поля.
Гуань Цзе всё же извлек хоть какой-то урок из прошлого. Идея принадлежала ему, но, озвучив её, он запнулся и немного смущенно добавил:
— ...Впрочем, если ты не хочешь идти, то забей.
Он пойдет один.
Иногда дело было вовсе не в том, что у Лу Жунсина не хватало свободного времени. Ему просто не нравился категоричный тон, которым Гуань Цзе всё решал за двоих.
Человек как мыслящее и независимое существо не любит, когда за него принимают решения, если только он сам об этом не просил.
Теперь же, когда Гуань Цзе спросил его мнения, у Лу Жунсина, разумеется, не возникло никакого внутреннего протеста. Он с легкостью вспомнил про костры на полях и довольно охотно согласился.
У него был самый простенький фотоаппарат, и иногда у него просыпалось желание пощёлкать всё подряд. Гуань Цзе же вел себя куда проще: его целью было исключительно пошарить в полях и раздобыть чего-нибудь поесть.
Поскольку велосипед был один, длинноногий Лу Жунсин взял на себя роль водителя. Повесив ремешок «мыльницы» на шею, Гуань Цзе уселся на багажник спиной к нему. Оперевшись на спину крутившего педали соседа как на диван, он полулежал на нём, болтал ногами, напевал под нос песенки и любовался пейзажем.
Рощицы белых берез за спиной мелькали одна за другой. Подражая Лу Жунсину, Гуань Цзе поднял не включенный фотоаппарат и принялся «прицеливаться» вокруг, прищурив один глаз.
Покрутив педали, Лу Жунсин вспомнил, что они так и не договорили историю про пропавший велосипед, и завел разговор:
— Как ты вообще лишился своего велосипеда?
На этот раз в голосе Лу Жунсина не было ни насмешек, ни издевок, и Гуань Цзе охотно поделился своей бедой. С философским вздохом он изрек:
— Я поехал в Первую среднюю, чтобы отвезти сестре еду. В тот день у них как раз проходило какое-то собрание, ворота школы не запирали. Я отдал пакет и от нечего делать намотал пару кругов по их спортплощадке.
Спортплощадка Первой средней была огромной — беговые дорожки покрыты красным резиновым покрытием, разметка ровная. Катать там было одно удовольствие, вот я и потерял счет времени.
Сделав бог весть сколько кругов...
— Потом во всей школе начались уроки, а я всё еще катался. Какой-то учитель принял меня за ученика этой школы, поймал, притащил в кабинет и давай допытываться, в каком я классе, почему нарушаю правила и грозился влепить выговор.
Я ему битый час всё объяснял, а когда вернулся на площадку — бац, а велосипеда нет! Я потребовал, чтобы тот учитель возместил ущерб, а он заявил, что велик украли, потому что я его не запер. Да я, мать твою...
Лицо Гуань Цзе выражало абсолютное крушение всех жизненных устоев:
— Откуда мне было знать, что в школе водятся воры?
Много лет спустя они узнают, что школа — это целый пестрый мир, где помимо воров водятся еще и убийцы.
Однако в тот момент, обладая еще слишком малым жизненным опытом, Лу Жунсин занял позицию стороннего наблюдателя и мысленно отвесил по пятьдесят ударов и школе, и самому Гуань Цзе. Он спросил:
— Школа в итоге помогла тебе отыскать велосипед?
— Искала, — как бы ни злился Гуань Цзе, искажать фактов он не стал. — Сразу после этого ворота закрыли, тот учитель водил меня по всей школе к местам, где оставляют велосипеды, но ничего не нашли. Вор, должно быть, смылся сразу же, как только стащил его.
Семья Гуань Цзе не жила в изобилии. В прошлые годы они назанимали кучу денег на лечение дедушки, больного раком, и долги не выплачены до сих пор. Тот велосипед был подарком на его десятилетие, и новую двухколесную машину ему, пожалуй, не видать, пока они полностью не расплатятся с долгами.
В сердце Лу Жунсина неожиданно шевельнулось подобие жалости, и он смягчил тон:
— И когда ты вернулся домой, мама тебя побила?
Гуань Цзе ответил:
— Побила.
Отлупив его, она вела себя так, будто ничего не случилось, но сама при этом плакала — точь-в-точь так, будто били её саму.
Лу Жунсин за всю свою жизнь не получил ни единого удара. В его семье царило воспитание через нравоучения: одна рассерженная Ван Ян равнялась трём Тан Цзанам, способным заговорить до смерти подручных Царя обезьян. Если ей не удавалось переубедить собеседника, она даже не позволяла ему садиться за уроки.
Чтобы не подвергаться пытке этим звуковым буром, Лу Жунсин вел себя предельно осторожно и осмотрительно. Поэтому каждый раз, когда он слышал, что Гуань Цзе снова перепало за дело, он считал такой подход неправильным.
Ведь от побоев Гуань Цзе не превратился в образцово-показательного ребенка пяти правил и четырех прекрасных качеств, но Лу Жунсин понятия не имел, как именно нужно поступать правильно.
Остаток пути они проехали в молчании. Лишь приближаясь к развилке, Лу Жунсин снова подал голос:
— Куда сворачивать?
Сидя кпереди спиной, Гуань Цзе немного потерял ориентацию в пространстве и ответил:
— Направо... А нет, в мою правую сторону, поворачивай налево.
У правой дороги простиралось кукурузное поле. Гуань Цзе велел остановиться, соскочил с бордюра, залез в посадку и заломал четыре початка. Пройдя еще немного мимо грядок с бататом, он снова спрыгнул на землю и выдернул один кустик.
Подземная часть батата вилась причудливыми узлами, и без песчаной почвы вытащить её голыми руками было практически невозможно. Держа в руках фотоаппарат, Лу Жунсин наблюдал с обочины — сразу было видно, что товарищ подготовился основательно.
Неизвестно откуда Гуань Цзе извлек крошечную складную лопатку. Лопастная часть была всего сантиметров трех в ширину, а в сложенном виде — меньше десяти.
Судя по всему, до этого она лежала у него в кармане брюк, так что Лу Жунсин даже не заметил её появления. Пораженный тем, как ловко и привычно тот действовал, Лу Жунсин огляделся по сторонам и, убедившись поблизости в отсутствии людей, заговорил:
— Слушай, а то, чем мы занимаемся... это ведь тоже воровство чужих вещей?
— Ага, — не поднимая головы, Гуань Цзе вмял лопатку ногой в землю и принялся отжимать почву обеими руками. — Моя мама и есть эта «чужая».
Лу Жунсин ни на секунду не забывал о склонности этого друга к безумным поступкам, а потому переспросил для верности:
— Это точно твой огород? Смотри, не перепутай.
— Без шансов, — с железобетонной уверенностью заявил Гуань Цзе. — Все те пластиковые пакеты на меже закопала моя мама. Она специально пометила место, чтобы я не перепутал.
Заглянув вперед, Лу Жунсин действительно заметил в самом конце грядки, на узкой тропинке для прохода, кучку присыпанных землей упаковочных пакетов, тогда как на остальных межах ничего подобного не было.
Это заставило Лу Жунсина слегка призадуматься. Поразмыслив над ситуацией, он пришел к выводу, что мать Гуань Цзе вряд ли стала бы забивать себе голову посреди тяжелых полевых работ мыслями о том, что в один прекрасный день её сынок решит заняться здесь сбором «урожая», и заблаговременно оставлять ему подсказки. Куда вероятнее было то, что раньше он действительно уже ошибался грядками.
Лу Жунсин задал этот вопрос между делом и вскоре убедился, что его пророческий дар безупречен.
Ловко выкапывая из земли три клубня батата размером не больше коробки с жевательной резинкой, Гуань Цзе предавался воспоминаниям о собственных прошлых конфузах.
— Было дело, — закатив глаза кверху в попытке восстановить картину прошлого, произнес он. — Как-то раз на летних каникулах мы затеяли выезд на природу, и всем распределили разные задачи. Мне поручили добыть морковку, чтобы потушить её с речными моллюсками.
У нас во дворе овощи рвут где попало, всё равно урожая с избытком. Я думал, везде так, ну и... выдернул пару морковок с первой попавшейся грядки.
И тут — небеса и земля! — едва я потянул за ботву, как объявилась хозяйка этого участка. До чего же прижимистая бабка! Из-за пары морковок она гналась за мной с серпом от самого поля до дома и побежала жаловаться матери.
Кричала, что я расту негодником, в таком возрасте уже вор, а что будет дальше — загремлю на пожизненное. Мама была в ярости, чуть мне уши не оторвала и велела впредь быть осторожнее. Заявила, что если я еще раз выкину подобный номер, она меня в фарш порубит и отдаст на корм курицам в тот дом, откуда я украл овощи.
В те летние каникулы Лу Жунсин гостил у дедушки и пропустил эту историю. Забавный тон, с которым Гуань Цзе рассказывал обо всём этом, заставил его улыбнуться:
— Настолько всё серьезно?
Отряхивая ботву батата о землю от налипшей грязи, Гуань Цзе громко рассмеялся:
— Да шучу я. Просто мама велела впредь безобразничать только на нашем собственном огороде. Она посадила для меня всё что угодно, лишь бы я не позорил её перед людьми.
Из-за тяжелых жизненных обстоятельств Ли Айли окончила лишь начальную школу. Она не умела произносить громких, пробивающих до слез речей, но Гуань Цзе навсегда запомнил: в тот день, после ухода соседки, его мама сидела во дворе и перебирала рис, а из её глаз градом катились слёзы.
Она говорила, что ей было больно слышать чужую ругань в адрес сына, и ей хотелось обругать их в ответ, да только не было причин — пусть две морковки и гроша ломаного не стоили, но соседка одним словом загнала её в угол, против которого нечего было возразить.
Кража — она и есть кража, много ты украл или мало. Это была горькая правда, определявшая суть дела.
Ли Айли плакала крайне редко, и потому для Гуань Цзе это происшествие казалось грандиозным событием.
На самом деле даже по сей день он считал себя правым — ну, по крайней мере, самую капельку, ведь не стоило же из-за этого таскать его по всей улице и полоскать имя. Но Ли Айли велела ему не приплетать других каждый раз, когда он пытается разобраться в себе: признай собственные ошибки, исправь их в следующий раз, и дело с концом. Разве стоит бояться признать столь мелкую оплошность?
А что до остальных — пусть делают что хотят, чужие люди ему денег не платят, с какой стати ему о них переживать?
Гуань Цзе пока еще не до конца постиг эту логику «виноват только ты сам». Настоящим уроком в той истории для него стала реакция матери.
С некоторым запозданием он прочувствованно произнес:
— Я ведь тоже не хотел, чтобы её вот так поносили на чём свет стоит.
Особенно из-за него.
Лу Жунсин смотрел на него, примостившегося среди зеленых плетей, с лицом, полным смятения и растерянности, в которых читалась неожиданная решимость. На парне редко можно было заметить такое сосредоточенное спокойствие.
Редкие вещи ценятся дорого, и этот кадр нельзя было упускать. Передвинув палец, Лу Жунсин щелкнул затвором фотоаппарата, запечатлев в одном кадре и эти неказистые пластиковые пакеты, и самого Гуань Цзе.
В тот самый момент, когда затвор запечатлел этот снимок, его сердце переполнило чувство, которое он пока не умел выразить словами — нечто, связанное с тем, как родители влияют на детей. Самой четкой мыслью Лу Жунсина было то, что тетя Ли всегда оставалась по-настоящему хорошей матерью.
И то самое слово, которое он еще не мог сформулировать в силу своего возраста, на самом деле называлось семейным воспитанием.
В таких бесчисленных простых семьях, как их собственная, понятие «воспитание» было чем-то столь далеким, что оно попросту не существовало в повседневной жизни.
Удержание семьи на плаву, оплата учебы детей, забота о престарелых родителях — всё это до предела заполняло будни родителей. У них не было ни времени, ни сил воспитывать подрастающее поколение с помощью символов цивилизованности и культуры.
Поэтому их влияние на характер детей заключалось в каждом повседневном запрете и слове одобрения. Даже сами того не замечая, родители передавали детям через любые одобряемые или порицаемые ими мелочи собственную жизненную позицию, которая незаметно закладывалась в фундамент будущей личности и поведения ребенка.
Именно поэтому люди говорят, что дети — это отражение родителей: каждое слово и каждое движение являются уроком воспитания.
http://bllate.org/book/30976/3775624
Готово:
