Как же здесь тихо. Поэтому он взял длинную Сяо и в одиночестве заиграл среди ночной тишины.
Мелодия унеслась ввысь. Траурные флаги, подхваченные обрывками снежной крупы, взмыли в воздух, лениво сделали пару кругов и сбили на землю белый цветок. Тот коснулся земли, точно так же, как падал накопившийся снег с ветвей за воротами.
С глухим стуком льдинка ударилась о зонт и отлетела в снег. В этот момент перед ним остановилась пара сапог.
Звуки Сяо смолкли. В поле зрения незваным гостем вторглись белоснежные одежды. Дуань Сюйянь медленно поднял голову, но ресницы уже занесло снегом, из-за чего в глазах защипало и всё заволокло туманной дымкой.
Снова подул ветер. Одинокий фонарь светил сбоку: тот человек наполовину окутался сиянием, наполовину утонул в зимней метели, казаясь далеким видением из другого мира, еще более невесомым, чем легкая дымка.
Дуань Сюйянь укрылся под зонтом, стоя на коленях и глядя снизу вверх — словно неблагочестивый верующий, в чьих руках длинная Сяо превратилась в еще не тлеющую палочку благовоний.
Замешкавшись на мгновение, он посмотрел на руку, державшую зонт.
Заметив на сгибе большого и указательного пальцев несколько багровых следов от синяков, он что-то вспомнил и невольно протянул палец, чтобы коснуться их, но в самый миг перед прикосновением лишился чувств и рухнул прямо в чистые белые одежды.
Глава 4. Волкодав
Именно в эту зимнюю ночь они с Жуань Цинчжоу встретились у погребального зала Ло Ми, оба в траурных одеждах, белых, как мороз и снег.
Он был хрупким, словно бездомный волкодав: теряя сознание, он скреб пальцами землю, цепляясь за клочок чужой одежды как за единственную опору в мире.
Как он и желал, Жуань Цинчжоу подобрал его и привел в Восточный дворец — точно так же, как когда-то подобрал дикую кошку. Так в свои восемнадцать лет Дуань Сюйянь научился выпрашивать жалость.
В мгновение ока настала глухая зимняя пора. В день годовщины смерти Ло Ми небо не засыпало желтой бумагой, лишь тонкий слой снега укрыл землю, создавая унылую белизну.
Неподалеку посллышался шаркающий звук подошв по крошеву снега и пыли: Дуань Сюйянь шел на звуки далекой Сяо, облаченный в безупречно чистые одежды нэйши.
В Восточном дворце росли в основном персиковые деревья. В юности Жуань Цинчжоу часто болел, и по приказу Жуань Юйчжи здесь специально посадили персиковые деревья, чтобы отгонять злых духов. Со временем эти деревья разрослись в небольшую персиковую рощу.
Зимние ветви персика были обнаженными, и редкие капли легкого инея не задерживались на них до полудня. Пробираясь сквозь голые деревья и минуя заслонявшие обзор ветви, Дуань Сюйянь увидел перед собой чистый, сияющий силуэт.
Мелодия мягко стихла. Жуань Цинчжоу сидел со скрещенными ногами, а его просторные одежды цвета лунного света раскинулись вокруг, не уступая по белизне опавшему снежному цвету. Небрежно собранный на макушке пучок волос был зафиксирован белофритовой шпилькой, а остальные распущенные пряди падали на плечи и спину; лишь несколько растрепавшихся у лба прядей заслоняли глаза, придавая ему ленивый и отрешенный вид.
Дуань Сюйянь приблизился.
Услышав позади шорох, Жуань Цинчжоу слегка приподнял веки, и на его плечи лег подбитый мехом плащ.
Ты сегодня пришел немного позже обычного, — произнес Жуань Цинчжоу.
Дуань Сюйянь ответил:
Это Ваше Высочество проснулись раньше.
Жуань Цинчжоу и впрямь проснулся раньше обычного. Обычно он вздремал после полудня, и ровно в два часа пополудни Дуань Сюйянь непременно будил его звуками Сяо. Однако, помня, что сегодня годовщина смерти Ло Ми и во дворецких покоях нельзя устраивать поминки, он покрутился с боку на бок, но все же взял длинную Сяо, вышел во внутренний двор и опустился на покрытую снегом землю.
Снег прекратился, вот я и захотел выйти развеяться. — Жуань Цинчжоу легко коснулся губами отверстия для вдувания воздуха, посидел молча мгновение, но снова отвёл инструмент.
Зимний пейзаж был суров и безмолвен, отчего даже покрасневшие от холода кончики пальцев Жуань Цинчжоу выглядели жалобно. Дуань Сюйянь задержал на них взгляд и спросил:
О чем думает Ваше Высочество?
Жуань Цинчжоу ответил:
Я больше не слышал ту прошлогоднюю мелодию.
Единственной мелодией, которую он больше не играл, была «Молящая о снеге» из погребального зала Ло Ми.
Она вызывает буран, заставляет тосковать ветер и плакать птиц, а когда все живое засыпает снегом, холодная земля становится могилой, — проговорил Дуань Сюйянь. — Эта «Молящая о снеге» полна печали: тот, кто играет ее, ранит душу, а кто слушает — разбивает сердце. Непригодиться играть ее Вашему Высочеству.
Жуань Цинчжоу немного помолчал и произнес:
Впрочем, неважно, сыграй еще раз.
Дуань Сюйянь ответил:
Моя старая Сяо треснула от холода, и ее при мне нет. Впрочем, если Ваше Высочество желает послушать, есть другой способ.
С этими словами Дуань Сюйянь приблизился к нему со спины, обвил руками и накрыл его ладони своими.
Прошу прощения у Вашего Высочества.
Дуань Сюйянь был очень дерзок: не дожидаясь разрешения Жуань Цинчжоу, он прижал пальцы того к отверстиям для звукоизвлечения, тихонько напевая мелодию и обучая аппликатуре одну ноту за другой. Наконец, он снова прижал все десять пальцев на прежние места, поверх рук Жуань Цинчжоу.
Руки Жуань Цинчжоу были ледяными, на ощупь в ладони они казались куском нефрита. Как раз впору, чтобы раздавить его и сжать в кулаке.
Поймав себя на этой мысли, Дуань Сюйянь слегка помедлил, а затем сдержанно отстранил руки и произнес:
Первый раз я сыграл оригинал, а второй — в измененной тональности. Если Ваше Высочество захочет выучить, позже я принесу записанные ноты.
Жуань Цинчжоу ничего не ответил. Он слегка повернул лицо и протянул платок.
Похоже на свежую рану. — сказал Жуань Цинчжоу.
Дуань Сюйянь опустил взгляд на ранку между пальцами: порез, где еще недавно запеклась кровь, потрескался от ветра, и из него выступила ярко-красная капля.
Пустяковая рана, — Дуань Сюйянь протянул руку к тем кончикам пальцев, но вместо этого взял ладонь Жуань Цинчжоу и слегка погладил ее. — А вот руки Вашего Высочества от пронизывающего ветра совсем замерзли.
Жуань Цинчжоу судорожно подогнул пальцы, отдернул руку и, подняв взгляд, встретился глазами с Дуань Сюйянем.
Дуань Сюйянь всегда смел смотреть на него так прямо — словно вовсе не ведал страха. Его взгляд был чистым и ясным, а преданность — пугающе откровенной, точно у покорного волкодара, жаждущего ласки.
Но Жуань Цинчжоу знал, что волкодавы умеют кусаться.
Все, что он знал о Дуань Сюйяне: в юности тот прибыл из Гуаньчжоу, продал себя в Терем Фэнъянь ради похорон матери и зарабатывал на жизнь музицированием; позже по чьей-то рекомендации попал в списки набора в Цзиньивей, откуда Се Цуньи перевел его в Двенадцать управ; однако затем его без всяких причин направили во Дворец Цуэси, где в свои восемнадцать лет он снискал особую милость Ло Ми.
Человек безродный и без влиятельных покровителей — чьими связями он воспользовался, когда изначально вступил в Цзиньивей, и почему его перевели во Дворец Цуэси?
Отбросив минутное волнение в день их первой встречи, Жуань Цинчжоу хотел найти ответы именно на эти вопросы, а потому и оставил его подле себя.
Однако Дуань Сюйянь вел себя куда вольнее, чем он предполагал. Хотя в словах и поступках того словно и чувствовались ограничения дворцового этикета, он неизменно преступал черту в самые неожиданные моменты. Поначалу Жуань Цинчжоу тоже был настороже и испытывал его вновь и вновь. Не добившись толку от проверок, он решил, что это просто юношеская легкомысленность, и не стал преследовать его после легких наказаний. Но теперь слова и поступки Дуань Сюйяня стали поистине чересчур нежными.
http://bllate.org/book/30837/3759760
Готово:
