В неприметном жилом доме столицы. Пэй Цзинъи скинул за собой «хвост» из слежки и, пройдя сквозь извилистые столичные переулки, подошёл к дверям. Он привычным жестом несколько раз постучал. Мгновение спустя дверная щель слегка приоткрылась, и наружу высовывал голову старик. Его натянутое лицо тут же расслабилось, и он вздохнул с облегчением: — Это генерал Пэй. Старик распахнул дверь шире, приглашая его войти.
В маленьком дворике на каменном очаге закипал котел с целебными травами, клубился дым, а внучка старика варли снадобье, из-за чего её лицо совсем испачкалось в саже.
Девчушка радостно подпрыгнула, вытирая сажу с рук: — Брат! Пэй Цзинъи достал из рукава кусочек поточной конфеты и ловким взмахом кисти бросил её: — Лови!
Девочка с нетерпением засунула конфету в рот и с набитым ртом пробормотала: — Спасибо, брат!
Пэй Цзинъи слегка ущипнул её за щеку: — Будешь есть столько сладостей — все зубы выпадут.
Девчушка прикрыла рот ручонками и задорно хихикнула. Старик поблизости потер руки и с нерешительностью посмотрел на Пэй Цзинъи.
Пэй Цзинъи бросил взгляд на главные покой во дворе и понизил голос: — Как он?
Старик вздохнул: — Жизнь-то спасли, да только, кажется, душа его мёртва. Генерал Пэй, вы уж отговорите его хорошенько, а то ведь пропадёт человек совсем.
Пэй Цзинъи небрежно отвязал с пояса бурдюк с вином и широким шагом вошёл в комнату.
Внутри аккуратно стояла убранная постель. Чжоу Жуйянь неподвижно лежал на кровати, вытаращив налитые кровью глаза и уставившись прямо в потолок. Его сухожилия на руках и ногах были туго перемотаны слоями бинтов, сквозь белую ткань проступали алые пятна крови, а в комнате витал густой запах лекарств вперемешку с духом крови. Как и говорил старик, его сердце умерло: кроме едва заметно вздымавшейся груди, Чжоу Жуйянь сейчас ничем не отличался от мертвеца.
Пэй Цзинъи притянул стул и нахально уселся, откупорив мягкую пробку бурдюка. Крепкий винный запах заглушил горький аромат лекарств. Он запрокинул голову, сделал глоток и, разглядывая Чжоу Жуйяня, неожиданно усмехнулся: — Я тут на днях у храма Городского Бога видел портрет с объявлением о твоём розыске.
Огрызок языка Чжоу Жуйяня зашевелился, издавая хриплый, чудовищный звук: — Ско... сколько...
— Тысяча лянов золота. Пэй Цзинъи вытащил листок с объявлением и с громким треском бросил его на кровать: — Канцлер Гу размахнулся на славу. Нынче все городские пропойцы и бандиты ищут тебя, как живого Будду.
Услышав имя «Канцлер Гу», зрачки Чжоу Жуйяня судорожно сжались, а зубы заскрипели. Он внезапно изо всех сил приподнял голову, его тело забилось на кровати, словно издыхающая рыба.
Бывалый закаленный воин теперь даже не мог толком сесть.
Пэй Цзинъи вальяжно скрестил руки на груди и не спеша произнес: — А ты силен, ничего не скажешь! Посмел со своими головорезами совершить покушение на действующего премьер-министра!
Уголки рта Чжоу Жуйяня задергались, и он со всей силы ударился лбом о край оконной рамы, отчего деревянная кровать содрогнулась с громким стуком.
Пэй Цзинъи схватил его за воротник, оставив попытки, и, резко приблизившись, спросил: — Что за жалеющий себя слизняк? Ты вообще еще солдат?!
В мутных глазах Чжоу Жуйяня не осталось ни капли жизни. Словно дохлая собака, он позволил тащить себя, глухо рыдая и заливаясь слезами.
Пэй Цзинъи продолжал всматриваться в него, его лицо застыло холодным льдом: — Разве ты не признавал меня своим главнокомандующим? Сейчас я приказываю тебе: возьми себя в руки, хватит размазывать сопли и изображать смертельные муки!
Для солдата, проливавшего кровь на поле боя за свою страну, приказ — это единственная вера в жизнь, единственный закон на войне. Суть солдата — подчиняться приказам и исполнять их. Будь то атака на врага или смертельный бой до последнего вздоха, приказ — единственный закон, выжженный в его костях.
В глазах Чжоу Жуйяня наконец появились хоть какие-то признаки жизни. Он широко разинул рот и внезапно заходясь воплем, разразился слезами: — Я виноват перед генералом Пэем! Под «генералом Пэем» он имел в виду вовсе не стоящего перед ним Пэй Цзинъи, а его отца — того самого старого генерала, гремящего некогда славой и ратными подвигами.
Род Пэй поколение за поколением отдавал долг службе, и за века в их семье не раз появлялись выдающиеся полководцы. Отец же Пэй Цзинъи достигнул самой вершины среди военных империи Чэнь, взойдя на пост бинчжоуского цзедуши. В армейских рядах все устроено не так, как в суетливых придворных чертогах — здесь ценят лишь истинные умения да силу. В войсках считаются исключительно с мастерством. Только тот, у кого есть реальные способности, имеет вес, и лишь такой человек способен завоевать уважение и признание солдат. Семья Пэй смогла пустить глубочайшие корни в Северной армии не благодаря чинам или высочайшим милостям, а за счёт ратной доблести, из поколения в поколение добываемой на поле боя — их авторитет был сложен из отрубленных голов врагов. Вместо абстрактного названия «Северная армия» воины предпочитали гордо именовать себя «войском семьи Пэй» — это было их величайшей гордостью.
Два года назад отец Пэй Цзинъи скончался от болезни. Триста тысяч воинов Северной армии под белыми траурными знаменами, застилавшими небо, единым строем провожали своего старого генерала в последний путь.
Похороны столь невиданного размаха до смерти перепугали евнуха-комиссара: тот едва не сошёл с ума от страха и во весь опор помчался в столицу докладывать императору Жуй-ди.
Какой государь потерпит, чтобы армия, содержащаяся на его золото и серебро, отказалась признавать его своим единственным хозяином?!
Жуй-ди до судорог боялся влияния рода Пэй в Северной армии — в конце концов, именно таким путем основатель династии когда-то и взошёл на драконий трон. Поэтому той же ночью находившийся в трауре Пэй Цзинъи был спешно вызван в столицу. Прикрывшись лицемерной «высочайшей благосклонностью» за вековую верность его рода, император оставил Пэй Цзинъи при дворе, пожаловал ему роскошную усадьбу и сотни соблазнительных служанок.
На деле же столичное веселье, разврат и роскошь должны были, словно ножи, стесать с Пэй Цзинъи всю его дикую разбойничью спесь и превратить в типичного, послушного «столичного чинушу». Чтобы даже когда враг подступит к самым воротам, он продолжал нежиться в объятиях красавиц и утопать в празднествах.
Пэй Цзинъи разжал пальцы на воротнике Чжоу Жуйяня и в упор уставился ему в глаза: — Ты виноват перед братьями, что пошли с тобой на убийство канцлера. Они сложили головы из-за твоей глупой смуты. Живи мой отец — он сказал бы то же самоё.
Чжоу Жуйянь открыл было рот, желая возразить, но слова застряли в горле, и он лишь сдавленно прохрипел: — Этот счёт следует предъявить Гу Юю!
Пэй Цзинъи и сам прекрасно знал, кто настоящий должник. Если не брать в расчёт жизни погибших товарищей Чжоу Жуйяня, одного лишь факта, что Гу Хуайюй замучил того до полусмерти, хватало с лихвой, чтобы завязался смертельный узел.
Он опустился обратно в кресло, опёрся руками о колени и откинулся назад. На его губах вспыхнула дерзкая, красивая усмешка, но из-за старого шрама на щеке она приобрела зловещий и жестокий оттенок: — Не суетись, я рано или поздно кончу его.
— Не смей! — внезапно зашёлся яростным кашлем Чжоу Жуйянь, в панике выкрикнув.
Пэй Цзинъи повернул голову и окинул его изучающим взглядом: — Это еще почему?
— Он... Лицо Чжоу Жуйяня перекосилось, багровый оттенок сменился мертвенной бледностью: — Гу Юй... хитер и коварен. Я боюсь, ты угодишь в его ловушку.
Эта отговорка звучала гладко, однако Пэй Цзинъи слишком хорошо его знал и уловил в его словах нечто фальшивое.
Чжоу Жуйянь никогда не отличался осторожностью, и после такого унижения должен был жаждать смерти Гу Хуайюя пуще прежнего. Пэй Цзинъи с насмешкой спросил: — Слыхал я, будто канцлер Гу ослепительно красив... Неужто у тебя рука на него не поднимается?
Вспомнив лицо Гу Хуайюя, Чжоу Жуйянь не почувствовал ни капли восхищения — его пробил леденящий ужас, словно он попал в адскую пропасть: — Тебе нельзя... иметь с ним абсолютно никаких дел!
Пэй Цзинъи слегка прищурился и спустя мгновение фыркнул: — Чего ты так переполошился? Я мужеложством не страдаю.
Чжоу Жуйянь хотел добавить что-то еще, но Пэй Цзинъи качнул бурдюком с вином, закрывая тему: — Я принес молодое ягневое вино из заведения «Хэюэлоу», считается, тебе повезло.
---
В резиденции первого министра.
Шэнь Цзюнь шагнул в задний павильон.
На галерее у дверей стоял на коленях человек в чиновничьем платье; прижавшись лбом к полу и выпятив зад, он ничком замер в благоговейной позе. Платье на нем полупромокло — то ли от жары, то ли от прошибшего его холодного пота. Шэнь Цзюню не раз доводилось видеть подобное. Он бросил беглый взгляд на мужчину, но так и не узнал, кто из коллег перед ним. Шедший впереди Лю Эрлан слегка потянул его за рукав и прошептал: — Главный столоначальник отдела кадров господин Мэн.
Шэнь Цзюнь смутно вспомнил его: Мэн начинал службу в армии, а затем переквалифицировался в гражданские чиновники и к «псам Гу» не принадлежал. Он вопросительно посмотрел на Лю Эрлана.
Лю Эрлан качнул головой и тихо проговорил на ходу: — Вышел из покоев канцлера и застыл вот так. Похоже, пришёл просить о помощи. Обычно молиться не ходит, а как прижало — бросился к стопам Будды. Раскатал губу, ничего не скажешь.
Шэнь Цзюнь лишь едва заметно улыбнулся.
Огибая крытую галерею, он вновь оглянулся на господина Мэна. Тот поднял голову и уставился на него. Лицо Мэна было бледным до синевы, глаза замерли в стеклянном оцепенении, а губы беззвучно шевелились — точь-в-точь как у брошенной на дороге додыхающей собаки.
В душе Шэнь Цзюня не колыхнулось ничего, но почему-то отозвалось тупой затаенной болью.
Гу Хуайюй только что выпил лекарство и сидел на ложе, укрывшись парчовым одеялом. На его коленях лежала раскрытая петиция, а поверх неё — тонкий лист бумаги.
Лю Эрлан ввел Шэнь Цзюня внутрь и мягко произнес: — Ваша Светлость, господин Шэнь прибыл.
За слоями алого шёлка полускрывался силуэт; тонкие занавеси опускались до самого пола. Гу Хуайюй лениво отозвался, но садиться не предложил.
Приблизившись к ложу, Шэнь Цзюнь склонился в глубоком поклоне: — Подчинённый приветствует Вашу Светлость.
Гу Хуайюй снова лишь хмыкнул, продолжая выводить кистью иероглифы на бумаге, будто и не собираясь заводить разговор.
Выпрямившись, Шэнь Цзюнь произнес ровным голосом: — Днём Его Величество призвал меня во дворец и назначил главным экзаменатором на предстоящих столичных испытаниях.
Гу Хуайюй узнал об этом еще с утра. Он произнес: — Хоть ты и сдал экзамены в числе первых, опыт твой еще мал.
Подобное назначение со стороны Государя — знак особого доверия. Оказавшись перед смертельной ловушкой, Шэнь Цзюнь ответил без лишней подобострастности: — Милость Государя безгранична, однако не заступись Ваша Светлость за меня в своё время, Шэнь Цзюнь до сих пор бы прозябал в глухом уезде на перевале и никогда не дождался бы высочайшего внимания.
Гу Хуайюй прекрасно понимал замысел Юань Чжо: маленький волчонок перепугался и теперь пытался угодливо вилять хвостом. Чистой воды скотина, понимающая только силу.
Взгляд Шэнь Цзюня невольно упал на стопу, свесившуюся с края ложа — белоснежная, изящная и нежная, с розоватыми, подобными жемчужинам ногтями, эта ножка казалась столь хрупкой, словно могла переломиться от легкого касания. И тем не менее она небрежно попирала свиток, испещренный донесениями придворных. Его кадык невольно дернулся: — Подчинённый оправдает доверие Вашей Светлости. Настанет день, и при дворе появятся разумные мужи, что пойдут с Вашей Светлостью единым путем.
Гу Хуайюю это показалось искренне забавным. Приподняв занавесь свитком, он со смехом возразил: — Все ученые Поднебесной люто ненавидят меня и желают мне смерти. Много ли ты найдёшь среди них тех, кто не питает ко мне злобы?
Шэнь Цзюнь встретился с ним невозмутимым взглядом и сдержанно ответил: — Ученые Поднебесной лишь ослеплены ложными слухами. Но стоит им своими глазами зреть статность и величие Вашей Светлости...
— Силой мил не будешь, да и на мой корабль не каждый взойдёт, даже если захочет, — прервал Гу Хуайюй его льстивые речи и, откинувшись на изголовье, расхохотался.
Шэнь Цзюнь не отрывал от него глаз.
Смеющийся больной красавец был ослепителен — даже буйная весна за окном не смогла бы затмить его блеска. Гу Хуайюй сложил исписанную бумагу и аккуратно вложил её в конверт.
Шэнь Цзюнь мельком успел разглядеть на листе иероглифы «Зазываю Вас», но не понял, что бы это могло означать.
Отложив письмо, Гу Хуайюй, чувствуя себя сегодня куда лучше, находился в прекрасном расположении духа: — Пошли, прогуляешься со мной в заведение «Хэюэлоу». Послушаем, какими новыми выдумками пополнился список моих «преступлений».
Предстояли государственные экзамены, и все постоялые дворы да рестораны столицы переполнились собравшимся учёными. Крупнейшим из них был ресторан «Хэюэлоу», возвышавшийся на шумной улице, где собрания книжников непрестанно предавались пылким спорам и пространным рассуждениям.
В империи Чэнь государством заправляли учёные мужи, оттого они обожали перемывать косточки власти и бранить вельмож. А уж кто в империи Чэнь заслуживал наибольшей брани — было очевидно каждому. Даже пострадав от рук Гу Хуайюя, стоило лишь вырваться из темницы живым — и ты уже герой, не уступивший тирании, чье имя станет легендой. А это лучшая «рекомендация», чтобы быть принятым под крыло верховного наставника Дуна.
Шэнь Цзюнь на мгновение замер: — Я сейчас же предупрежу Эрлана, чтобы тот подготовил вашу личную охрану. Он уже собрался выйти, как ощутил прохладный прикосновение на лбу — кончик подобного нефриту пальца Гу Хуайюя слегка коснулся его кожи: — Ты совсем умом тронулся? Если я пойду с фанфарами и экскортом, кто из этих книжников посмеет вымолвить обо мне хоть слово?
Алая родинка на запястье сановника мелькнула перед глазами Шэнь Цзюня, заставив того прищуриться: — Подчинённый понял. Ваша Светлость изволит отправиться инкогнито.
http://bllate.org/book/30827/3781527
Готово:
