С десяти лет я уже знал, что сколько бы ни стоили вещи на этом свете, они никогда не сравнятся по ценности с собственной жизнью.
Всё на свете могут даровать другие, и всё же другие могут это забрать; лишь собственная жизнь — вещь подлинная и кровная.
Эту истину мелкий человечек из низов вроде меня должен был усвоить давным-давно, но, увы, лишь пройдя через бесчисленные круги и петли, я наконец-то дошёл до неё собственным умом.
Позже у меня появился Ци-эр, и моя вера стала ещё крепче: жить должен я, и этот ребёнок тоже должен выжить.
Притом жить по возможности лучше меня.
Именно поэтому, даже замышляя убийство Сяо Юньсяна, я оставил себе путь к отступлению. Если бы не вмешавшийся на полпути Шэнь Мошань, Сяо Юньсян уже отправился бы к праотцам, первый цитральщик Цзинши нашёл бы свой конец в морском пламени, а мы с сыном плыли бы на юг по водным путям.
Но теперь Шэнь Мошань держал нас обоих под домашним арестом в этом крошечном пятачке за лавкой — пусть с нами и не обращались жестоко, оставалось лишь гадать, что он соизволит сделать с нами дальше.
Именно эта неизвестность и пугала больше всего.
Словно острый меч висел над головой, и ты понятия не имел, в какой момент он сорвется вниз.
Я не смел сделать лишнего глотка воды и ступить лишнего шага. Дни напролёт в напряжении, страхе, тревоге и томительном ожидании довели меня до предельного истощения. В тот день я просто прилёг на кушетку и незаметно провалился в тяжёлый, свинцовый сон — веки отяжелели так, будто на них навалились тысячи цзиней, стоило мне их сомкнуть, как разомкнуться они уже не смогли.
Я спал мёртцким сном, как вдруг меня испугал детский плач. Рывком очнувшись, я услышал снаружи громкие крики — судя по голосу, это плакал Ци-эр. Меня охватил смертный ужас; забыв даже обуться, я бросился к двери и увидел под большим деревом во дворе Шэнь Мошаня, державшего Ци-эр на руках. Мальчик отчаянно вырывался, его личико залилось слезами и покраснело, а я в ярости закричал:
— Шэнь Мошань, что ты делаешь?! Отпусти ребёнка!
Шэнь Мошань с улыбкой повернулся, легонько похлопал Ци-эра по спине и произнёс:
— Он упал.
Я немедленно подбежал, выхватил мальчика и принялся дрожащими руками ощупывать его ручки и ножки; убедившись, что всё цело, я немного успокоился. Узнав меня, Ци-эр расплакался пуще прежнего, уткнулся мне в грудь, вцепился ручонками в шею и горько зарыдал, приговаривая:
— Папа, больно...
— Где больно? — встревоженно спросил я, отстраняя его.
— Ножка... — жалобно всхлипнул он.
Я осторожно закатал штанину и увидел, что на нежной белой коленке до крови содрана кожа. Одежда испачкана, волосы растрёпаны, а личико сплошь покрыто пылью и грязью. У меня сердце сжалось от боли.
— Как тебя угораздило? — спросил я.
— Ци-эр хотел сорвать листочек для папы, и... упал... — губки мальчика задрожали, грозя снова разрыдеться.
Все эти годы я таскал его за собой по свету, мы жили впроголодь и скитались без приюта. Чтобы позабавить сына в свободные минуты, я часто срывал листья и играл на них, поэтому в его детском сознании древесный лист приравнивался к музыкальному инструменту и игрушке.
Испытывая тревогу и жгучую боль, я отчитал его:
— Разве дерево такое высокое, что по нему можно лазить? А если бы ты сорвался? Разве я не велел тебе спокойно сидеть в комнате? Почему ты такой непослушный?
Обида захлестнула Ци-эра, и он горько заревел.
— Хватит, чего мальчишкам вечно реветь! — холодно бросил Шэнь Мошань из-за наших спин.
И надо же было такому случиться: едва он заговорил, детский плач постепенно стих, перейдя в тихие всхлипывания.
Меня охватило раздражение, но поделать я ничего не мог. Дети всегда чутки и прямолинейны — они прекрасно понимают, с кем шутки плохи. Даже я испытывал долю страха перед этим человеком с тёмным прошлым по имени Шэнь Мошань, что уж говорить о малолетнем ребёнке!
Шэнь Мошань неспешно подошел, протянул белоснежный плат и коротко приказал:
— Ну же, утри слёзы, вылитый грязный мартышонок.
Ци-эр испуганно умолк и украдкой взглянул на меня. Я с недовольным видом протянул руку, намереваясь взять платок, но Шэнь Мошань вдруг отдёрнул её, не позволив мне коснуться ткани.
Я вскинул голову и холодно усмехнулся:
— Господин Шэнь издевается надо мной?
— Ты всё усложняешь, — нахмурился Шэнь Мошань. — Он твой сын, но он же и мальчик. Когда вырастет, станет настоящим мужем, а если потакать ему во всём и ничему не учить, ничего хорошего из этого не выйдет.
Я вспылил:
— Как обращаться с моим сыном — моё дело, а тебе-то откуда знать? Ты понимаешь, сколько лишений и мук он перенёс в свои годы? Я бы рада запрятать его в рот и носить на руках, да это не искупит его страданий, какого чёрта ты лезешь не в своё дело!
Лицо Шэнь Мошаня в мгновение ока помрачнело. Он грубо вырвал у меня ребёнка и швырнул Ци-эра на несколько чи в сторону, прежде чем я успел опомниться. Вскрикнув от испуга, я бросился к нему. Шэнь Мошань, даже не изменившись в лице, легко прижал меня одной рукой и легонько хлопнул по плечу — моя левая сторона тела тут же онемела, пронзённая ломящей болью, я потерял способность двигаться и мог лишь смотреть во все глаза, как упавший на землю Ци-эр на секунду ошеломлённо замер, а затем снова залился безутешным плачем.
Сердце моё разрывалось на куски. Из последних сил сопротивляясь параличу, я повернулся к нему и выругался:
— Шэнь Мошань, какая тебе честь обижать ребёнка?! Есть смелость — иди против меня, ублюдок, чтоб ты сдох...
Он лишь легко усмехнулся и двусмысленно прошептал мне на ухо:
— Отличная идея. Обижать малыша и впрямь неинтересно, куда лучше обижать тебя. Что скажешь?
Всё моё тело окоченело, по позвоночнику поползла ледяная змейка. Этот недобрый тон и нарочитая, низкая двусмысленность напоминали неотвязный кошмар, от которого у меня невольно замирало сердце. В этот самый момент Шэнь Мошань, кажется, глубоко вздохнул, резко оттолкнул меня на пол-аршина и на этот раз заговорил привычным, звучным голосом:
— Посмотри на своего сына!
Забыв про себя, я тут же перевёл взгляд на Ци-эра и увидел, что мальчик, которого я обычно баловал и растил в неге, уже поднялся на ноги сам. Его личико покраснело от гнева, он сжал кулачки, свирепо уставился на Шэнь Мошаня и во весь голос закричал:
— Большой негодяй, не смей обижать папу!
Я изумленно замер, а Шэнь Мошань холодно бросил:
— И это сопливое бабское подобие жалости — всё, на что ты способен?
— Кто плачет?! — в ярости заорал Ци-эр, яростно утирая слёзы рукавом, и выкрикнул: — Сейчас же отпусти моего папу, а не то я вырасту и убью тебя!
Шэнь Мошань, казалось, с трудом сдерживал смех, и нагло ответил:
— Ну а пока ты не вырос, я буду обижать твоего папу столько, сколько захочу. И что ты мне сделаешь?
Что это за бред? Ци-эру всего пять лет, неужели Шэнь Мошань думает, что он сам пятилетний ребёнок? Нахмурившись, я нетерпеливо бросил:
— Отпусти меня.
Шэнь Мошань громко рассмеялся, убрал руку с моего плеча, пару раз хлопнул в ладоши и мягко произнёс:
— Детей нужно учить через трудности, иначе они не запомнят урок. Не бойся, я рассчитал силу, ему не больно падать.
Я молчал. Этот довод понимает каждый, но если ты не родитель, разве постигнешь ту боль и то сожаление, что таятся в глубине души?
Тем более, когда ты лишён всего на свете, этот ребёнок становится для тебя целым миром.
Я подошёл, прижал мальчика к груди и, безмолвно утешая, погладил по спине. На сей раз малыш послушно уткнулся мне в объятия и вдруг глухо произнёс:
— Папа, я хочу послушать музыку.
Я опешил, поднял глаза на ветви дерева и ласково утешил его:
— Листья слишком толстые, на них не сыграешь.
— Как раз вовремя, я тоже хочу послушать, — с улыбкой произнёс Шэнь Мошань. — На днях мне досталась нефритовая флейта. Нефрит чистейший, высочайшего качества — редчайший белоснежный бараний жир из северных степей, искусно выточенный мастерами императорских мастерских Бэйбэя. Ты прославлен на весь Цзинши, и уж наверняка искусен во всех струнных и духовых. Почему бы тебе не сыграть прямо сейчас?
Белый нефрит Бэйбэя, бэйбэйские мастера — любая из этих вещй славилась на весь мир, это сокровища, которые не сыщешь при всём желании. Шэнь Мошань был хитёр и расчётлив: он прекрасно понимал, что для одержимого музыкой человека редкая флейта — всё равно что для искусного лекаря неизлечимая болезнь или для пьяницы превосходное вино, устоять перед ней невозможно. Он всё рассчитал верно: будь я обычным человеком, то наверняка поддался бы его требованию и угодил в западню.
Но на этот раз он просчитался.
Я поднял голову, глубоко вздохнул и, медленно сняв с безымянного пальца правой руки золотой напёрсток-коготь, поднял перед ним правую ладонь.
На солнце пять пальцев, некогда белых и изящных, как нефрит, оказались перерубленными посредине суставов.
Зрелище поистине уродливое.
Лицо Шэнь Мошаня резко изменилось, в глазах вспыхнул острый блеск, а во взгляде отразились одновременно боль и ярость. Он взревел:
— Как такое вышло? Кто, кто это сделал?!
— Дела давно минувших дней, не стоит о них говорить, — холодно ответил я. — Господин Шэнь, вы угадали: среди множества инструментов Чан Гэ лучше всего владеет флейтой, но теперь мне, пожалуй, уже не суждено в этой жизни испробовать вашу драгоценную нефритовую флейту.
— К чёрту эту флейту! — выругался Шэнь Мошань, шагнул вперед и, не слушая возражений, зажал мои обрубки в обеих ладонях. Его голос даже слегка дрожал: — Какой ублюдок это сотворил? Сяо Юньсян? Из-за этого ты изо всех сил пытался его убить?
Я слегка прикрыл глаза, снова открыл их и покачал головой:
— Это тебя не касается.
Шэнь Мошань в упор смотрел на меня обжигающим, пронзительным взглядом, затем неожиданно усмехнулся и, легко поглаживая мои пальцы, произнёс:
— Настанет день, и ты расскажешь мне всю историю.
— О столь позорном деле к чему вспоминать вновь? — слабо улыбнулся я.
Он неотрывно глядел мне в глаза, и взгляд его постепенно смягчился. Мне даже почудилось в нём какое-то сочувствие, когда он мягко спросил:
— Ты сумел стать первым цитральщиком Цзинши, владея всего тремя пальцами... Должно быть, вложил немало труда?
Опустив веки и помолчав немного, я ответил:
— Я умею только это.
Шэнь Мошань обнял меня за плечи, легко притянул к себе, пару раз похлопал по спине и с улыбкой произнёс:
— Искусство игры на цитре достигло предела божественности. Сколько ни странствую по миру, а такое вижу впервые. Интересно, у кого ты учился?
Сердце моё дрогнуло. Подавив поднявшиеся со дна души волны ненависти и боли, я лишь крепко сжал губы и промолчал. Шэнь Мошань, невозмутимо наблюдая за мной, небрежно бросил:
— Что? Не хочешь говорить? Впрочем, в Цзянху полно талантливых чудаков: чем выше мастерство, тем больше странных привычек. Неужели твой наставник взял с тебя страшную клятву не раскрывать никому имя учителя и обитель секты?
Я горько усмехнулся, поднял голову, встречая его пронзительный взгляд, словно норовивший заглянуть мне в душу, и покачал головой:
— Господин Шэнь слишком много воображает. Чан Гэ играет лишь в бродячей манере, это искусство недостойно залов высшего света, и о каких-либо наставниках речи не идёт.
— Но кто-то же должен был учить тебя нотам гун, шан, цзяо, чжэн и юй? — рассмеялся Шэнь Мошань. — Я ещё не встречал людей, которые рождались бы с этими знаниями.
— Ну, разумеется, такой человек был. — Взгляд мой устремился куда-то вдаль.
— О? И кто же? — с любопытством спросил он.
— Мой старший брат, — холодно ответил я.
http://bllate.org/book/30819/3757757
Готово:
