Сяо Юньлэ поцокал языком, смакуя остатки густого молочного вкуса, всё ещё разливавшегося во рту. Сладко, ароматно, а самое восхитительное — послевкусие: какая-то прохладная, свежая сладость, которую невозможно описать словами, будто на губах таял первый снег. Это было просто изумительно.
Сделав лишь один глоток, Сяо Юньлэ больше не притронулся к еде. Он уперся пушистой головкой в миску с молоком и пополз в сторону Цзян Чэньюя. Молоко в изящной нефритовой чаше подрагивало, источая аппетитный аромат.
— Зай-зай, что ты задумал? — хотя Цзян Чэньюй безумно хотел посмотреть, что же вытворяет его драгоценный малыш, он всё же испугался, как бы кроха в порыве усердия не расплескал молоко, и вытянул палец, придерживая край чаши.
Сяо Юньлэ с пыхтением изо всех сил толкал миску вперёд, но, как ни странно, предмет, который только что легко поддавался, теперь будто прирос к месту, и малыш не мог сдвинуть его ни на миллиметр. Озадаченный карапуз наконец поднял голову и в недоумении уставился на неподвижную чашу.
От долгого напряжения прядь волос у него на лбу примялась, оставив заметный след, отчего мордашка малыша приобрела суровый, неприступный вид. Если бы Цзян Чэньюй не знал, что его кроха по натуре нежный, ласковый и невероятно привязчивый, он бы решил, что перед ним объявился какой-то «недовольный монстр» — те, как известно, на всех смотрят с претензией и вечно ищут повод подраться.
Цзян Чэньюй впервые осознал, как сильно внешний вид может влиять на восприятие, и, сдерживая смех, подтолкнул локтем Бай Цинло. Тот одарил его холодным, осуждающим взглядом, словно упрекая: вместо того чтобы привести в порядок шерстку малыша, он бесстыдно здесь потешается. Однако, когда Бай Цинло перевел взгляд на ребенка, он, даже при всем нежелании, не смог проигнорировать эту упрямо торчащую прядь — зрелище было одновременно донельзя недовольным и невероятно комичным.
Бай Цинло поспешно отвернулся и прикрыл рот рукой, скрывая улыбку. Он вовсе не хотел смеяться, но, право слово, сдержаться было выше его сил.
Малыш с любопытством наблюдал за внезапно развеселившимися папами. Он переводил взгляд с одного на другого, и в его прекрасных глазах читалось полнейшее недоумение. Глупенький кроха даже не подозревал, что два непутевых отца смеются над ним; он решил, что они шепчутся о чем-то очень радостном, не делясь с ним.
Расправив пушистый хвостик, он вприпрыжку подбежал к ним и, водрузив две мохнатые лапки на грудь наиболее громко хохочущего Цзян Чэньюя, встревоженно спросил:
— Папа, папа, чему вы смеетесь? Расскажите Зай-заю, ну скажите, а?
Нежный, капризный голосок в сочетании с этим выражением лица, будто он собирался задать взбучку каждому встречному, окончательно сломил самообладание Цзян Чэньюя. Тот расхохотался во весь голос, до слёз в уголках глаз.
Бай Цинло хоть и сам едва сдерживался, но понимал, что у маленького ребенка тоже есть гордость. То, что они вдвоем смеются — уже перебор, а если Зай-зай догадается, дело примет скверный оборот. Он крепко ущипнул Цзян Чэньюя за руку, глядя на него с улыбкой, в которой читалось строгое предупреждение: «Приди в себя!»
Цзян Чэньюй понял намек. Он протянул руку, погладил малыша по голове и заодно пригладил ту самую непокорную прядь. В глубине души он даже ощутил мимолетное сожаление — без этой вихрастой гривы образ «недовольного монстра» исчез. Сделав несколько глубоких вдохов, Цзян Чэньюй наконец успокоился.
Глядя на своего послушного кроху, он не слишком искусно сменил тему и, указав на миску с молоком, спросил:
— Зай-зай, почему ты не ешь, а толкаешь её?
Юньлэ посмотрел на папу, затем на миску, которую оставил далеко позади. Он склонил изящную головку набок: инстинкт подсказывал, что что-то здесь не так. Зачем он вообще сюда прибежал?
У Юньлэ память, как у рыбки — три секунды.
Малыш немного подумал, но так и не понял, в чем подвох, и решил не ломать голову. Он поднял личико и серьезно произнес:
— Зай-зай хотел отдать папе миску с молоком.
— А зачем отдавать папе? — Цзян Чэньюй продолжил разговор, украдкой подмигнув Бай Цинло с легким оттенком гордости.
Бай Цинло тоже невольно улыбнулся, но тут же в глазах промелькнула тень тревоги: в сердце всколыхнулось отцовское беспокойство. Этот доверчивый малыш так легко отвлекается на посторонние темы, что же будет дальше? Впрочем, он решил не зацикливаться на этом — пока они с Цзян Чэньюем рядом, ничего страшного не случится, а осторожности по отношению к чужакам он научится со временем.
Лишь бы вырос не слишком доверчивым и не позволил кому попало увести себя куда угодно...
Подумав об этом, Бай Цинло беспомощно покачал головой и снова сосредоточился на малыше.
— Потому что, потому что... — начал Сяо Юньлэ, но замолчал, так и не закончив мысль.
Оба новоиспеченных папы затаили дыхание. Взгляд Зай-зая начал блуждать, а в памяти всплыл аромат сладкого молока. Конечно, ему было очень, очень жалко отдавать его, ведь папа готовил такое вкусное молоко! И дело вовсе не в отсутствии силы воли у Зай-зая.
Сяо Юньлэ украдкой покосился на миску, и его взгляд, казалось, прилип к ней. Наконец, он решительно тряхнул головой, и в его крошечной фигурке проступила решимость человека, идущего на верную смерть. От того факта, что столь серьезный настрой был вызван всего лишь чашкой молока, становилось ещё смешнее.
Малыш думал, что его уловки остаются незамеченными, но на самом деле оба папы видели всё до мелочей. Бай Цинло и Цзян Чэньюй переглянулись, едва скрывая улыбки.
— Зай-зай так и не сказал папе, почему решил отдать молоко. Оно что, невкусное? — Цзян Чэньюй присел на корточки, поравнявшись с ребенком на столе, и с улыбкой спросил.
http://bllate.org/book/30809/3756761
Готово:
