К тому же, сейчас он находился у чужих людей на попечении, а они заботились о нём со всей душой и преданностью. И если бы он вздумал обижаться, у него попросту не нашлось бы для этого ни единого веского повода.
К слову сказать, трость, которую он сейчас держал в руках, принёс Цзян Нинчуань. Как-то раз в непринуждённой беседе с Цзян Нинчуанем он обмолвился, что сидеть сложа руки невозможно — так и задохнуться в четырёх стенах недолго, того и гляди от тоски заболеешь. На следующий же день Цзян Нинчуань принёс эту трость: он сам срубил дерево и попросил местного плотника смастерить её.
Когда Цзян Нинчуань рассказывал об этом, Чжан Ту с неподдельным интересом разглядывал новообретённую трость. В отличие от привычных альпинистских палок, эта была медицинской подмышечной костыльной тростью, но при этом целиком изготовленной из дерева. Пройдясь с ней кругом, он обнаружил, что опора на удивление гладкая и лёгкая, вовсе не такая громоздкая, как он представлял, да и по высоте подошла идеально.
Восхищаясь сметкой простых людей и одновременно понимая, скольких трудов Цзян Нинчуаню стоило подготовить для него этот костыль, Чжан Ту, привыкший в прошлом подшучивать над друзьями, с лёгким сердцем выпалил: — Ты... поистине вложил в это столько сил. На самом деле не стоило утруждаться, если так пойдёт и дальше, мне впору будет отдать тебе своё сердце.
Цзян Нинчуань радостно наблюдал, как тот прохаживается по всей комнате, и простодушно переспросил: — Как это мужчина может отдать другому своё сердце?
—...
Чжан Ту на мгновение странно замолчал, почесал в затылке и с некоторым смущением попытался сменить тему: — Да я так ляпнул, не бери в голову.
Чтобы выказать идейную стойкость, и городская молодежь, и деревенская молодежь никогда вслух не произносили ничего о сердечных делах между мужчинами и женщинами — стоило лишь завести об этом речь, как в ответ звучало лишь неизменное да здравствует великая дружба. Если уж темы романтических отношений между противоположными полами до сих пор вызывали у всех смущение, то говорить о однополой связи и вовсе никто не осмеливался. Это была лишь привычная для него шуточка, брошенная по привычке в разговоре с другом, но после такого встречного вопроса Цзян Нинчуаня Чжан Ту почувствовал себя тем самым старым мастером, которого насмерть забили случайными ударами.
Услышав просьбу не принимать всё всерьёз, Цзян Нинчуань тихонько протянул оу и выглядел до того приунывшим, что Чжан Ту почти наяву увидел, как у того на макушке виновато прижались уши, словно это он сам обидел парня.
...С чего бы это ему расстраиваться? Только что получив от Цзян Нинчуаня такую услугу, Чжан Ту чувствовал себя неловко при мысли, что тот останется разочарован. Тогда он подсел к Цзян Нинчуаню поближе, отставил костыль в сторону, загадочно поманил к себе парня и зашептал на ухо: — Историю, которую я тебе рассказал, смотри никому не болтай.
Цзян Нинчуань усердно закивал.
И тогда из пыльных кладовых памяти Чжан Ту один за другим вылетели и стряхнули вековую пыль те самые классические сюжеты из прочитанных в былые дни легкомысленных книг.
После смерти родителей книг в доме становилось всё меньше, да и о многом из того, что довелось прочесть, было опасно кому-либо рассказывать, чтобы не дать повода для языков и не навлечь на себя лишних неприятностей. Живя и читая в одиночестве, Чжан Ту постепенно приучил себя к осторожности в словах и поступках. Раньше он был пареньком весёлым и озорным, но теперь привык молча и с улыбкой слушать других.
Окружающие обычно отзывались о Чжан Ту как о человеке рассудительном и благоразумном, однако сегодня вечером он явил Цзян Нинчуаню редкую для себя живость.
Таинственным полушёпотом поведав старинную анекдотичную историю об отрезаном рукаве и надкушенном персике, Чжан Ту дождался, пока Цзян Нинчуань дослушает до конца, после чего тот выдал поистине потрясшую его фразу: — Но ведь я каждое утро тоже не хочу тебя тревожить, когда просыпаюсь.
Каждый день они ютились на одной кровати. Для двух рослых парней ложе в доме Цзян Нинчуаня было тесновато, но в такие суровые морозы это даже шло на пользу: они лежали вплотную друг к другу, соприкасаясь телами и делясь теплом, чтобы согреться.
Чжан Ту чуть не поперёк горла подавился собственной слюной и, не зная, плакать ему или смеяться, попытался скорректировать ход мыслей Цзян Нинчуаня: — Мы же революционные товарищи, а все люди в революционных рядах должны заботиться друг о друге, беречь друг друга и помогать друг другу. Отрезанный рукав — это когда двое мужчин занимаются непотребством... Т-ты разве можешь сравнивать это?
Просто спать рядом — это одно дело, а когда два мужчины сходятся и живут как муж и жена — совсем другое. Чжан Ту прекрасно понимал разницу, однако Цзян Нинчуань смотрел на него чистым, ничего не понимающим взглядом новичка. Чжан Ту было невероятно трудно это объяснять, он долго мялся и запинался, пока наконец не выдал нечто невнятное: — Не суди о всём по внешней оболочке, между этими вещами лежит принципиальная разница.
Заставить его говорить прямо о плотской близости — какая же это мука.
После таких слов, каким бы тугодумом ни был Цзян Нинчуань, он должен был всё понять. Пусть он и не знал, что такое отрезанный рукав, но прекрасно понимал, что такое отношения между мужчиной и женщиной, и всё, что связано с любовными утехами. С опозданием догадавшись, почему Чжан Ту не мог подобрать слов, он густо покраснел, на ходу придумал предлог и выбежал на улицу.
Леденящий воздух наконец остудил пылавшее лицо, а колотящееся в груди сердце постепенно вернулось в привычный ритм. Цзян Нинчуань не мог толком объяснить, отчего он так испугался: то ли из-за самого этого разговора, то ли из-за Чжан Ту, а может, и из-за того и другого вместе. Раньше ему доводилось слышать разговоры деревенских бездельников, и среди их болтовни хватало грубых выражений. То, что Чжан Ту назвал столь утончённым языком, на деревне звалось хождением по сухой дороге.
В соседней деревне когда-то жил такой человек. Сам по себе неплохой, но взрослые строго-настрого запрещали своим детям приближаться к нему. Бывало, он издалека проходил мимо компании людей, и в толпе тут же раздавались сальные шуточки, сопровождаемые раскатами смеха. А потом однажды посреди ночи тот человек привязал к себе камень и бросился в реку; его тело прибило к селению ниже по течению, и говорили, что, когда его нашли, плоть совсем разбухла от воды.
Цзян Нинчуань думал и о том, каково это — ведь то место на теле человека создано лишь для того, чтобы выходить наружу, а не впускать внутрь. Если силой вонзать туда какой-то предмет, должно быть, жутко больно.
Внезапно налетел яростный порыв ветра. Цзян Нинчуань знобко ёжнулся, но так и не решился войти в дом. Он примостился прямо у порога, зарывшись лицом в согнутые руки, и сквозь щель в двери долго-долго смотрел на того, кто остался внутри, не в силах оторвать глаз.
Приближение Праздника весны чувствовалось всё отчётливее. После начала Великой революции повсюду призывали сокрушать четыре пережитка и менять старые обычаи, но работать всё равно приходилось ежедневно. Даже на праздничных парных свитках красовались призывы трудиться с ещё большим усердием. По сравнению с прежними временами праздничного духа, конечно, поубавилось, но совсем он не исчез. Утром в тридцатый день двенадцатой луны кто-то прибежал к Чжан Ту и напомнил: — Сегодня вечером праздничный ужин, не забудь. Увидев там же Цзян Нинчуаня, тот приветливо улыбнулся: — Маленький Цзян, ты тоже приходи.
Цзян Нинчуань поспешно замахал руками: — Я... я лучше не буду.
— Конечно же, тебе нужно идти, — с улыбкой прищурился Чжан Ту. — Мне ведь ещё с тростью ковылять. Если ты не пойдёшь, вокруг в темноте хоть глаз выколи, как я один обратно вернусь?
Цзян Нинчуаню пришлось сдаться, и он смущённо кивнул.
Это был их первый год без отпусков навестить родные места, и большинство молодых людей из города не могли вернуться домой, утоляя тоску по родине лишь за чтением семейных писем. Выходцы из самых разных уголков Поднебесной, заброшенные в эту глухую южную горную впадину, оккупировали общую кухню и, пустив в ход все свои таланты, ухитрились состряпать с десяток красивых и аппетитных блюд. Припасённые на чёрный день сладости и немудрёные деревенские гостинцы тоже пошли в ход, и все уселись вокруг длинного деревянного стола.
Чжао Чжимань с пиалой в руках подошла к Чжан Ту и с сияющей улыбкой спросила: — Учитель Чжан, разве после Нового года ребятам уже не пора садиться за учебу? Её голос прозвучал как раз с такой громкостью, чтобы все сидевшие поблизости обернулись на них.
Чжан Ту смущённо произнёс: — Это только с наступлением весны, не выдумывай тут лишнего.
Раз уж зашла речь об этом, он принялся озираться по сторонам, выискивая глазами Сун Яо.
О своём нежелании возвращаться в город Чжан Ту рассказывал только Сун Яо, и то, что эта должность в конце концов досталась ему самому, разумеется, не обошлось без закулисных хлопот последнего. С наступлением зимнего затишья особой работы не было, свободного времени оставалось в избытке, и Сун Яо то и дело пропадал невесть где — уже несколько раз они сталкивались лишь мельком, и стоило моргнуть, как он снова исчезал.
Обведя взглядом собравшихся, Чжан Ту наконец заприметил вдали, за опушкой рощи, две фигуры. Какое-то время они неподвижно стояли там, а затем направились к общежитию. Лица приближавшихся постепенно прояснялись — это были заведующий хозяйством и Сун Яо. Завотхоз перекинулся с ними парами слов и отошёл в сторону, а Сун Яо остался и сказал: — Завотхоз только что говорил насчёт поездки в уезд за зерном после праздников, нужны люди.
Цзян Нинчуань до этого молчавший, неожиданно вызвался сам: — Я поеду, запишите меня.
Сун Яо мягко улыбнулся: — Хорошо.
— И я хочу поехать! — Чжао Чжимань тоже подняла руку.
Дружившая с ней девушка тут же безжалостно сорвала с неё маску: — Не в зерне дело, я же вижу, тебе просто хочется прокатиться в уезд погулять.
Чжао Чжимань опустила руку и хихикнула: — А ну-ка скажи, что сама не хочешь.
Кто-то рядом тяжело вздохнул: — В горах счёт времени теряется, морозы отступят — и не заметишь, как год пролетел. Мы ведь здесь, в этих горах, уже столько времени отрезаны от всего мира.
— С чего это не замечаем, ерунда какая. Мы же все знаем, что сегодня канун Нового года.
Окружающие, до этого шутившие и смеявшиеся, сразу умолкли, и лица их омрачились печалью. Все они были птенцами, впервые оторвавшимися от родного гнезда; будучи чужаками в чужом краю, в каждый праздничный день они лишь сильнее тосковали по близким, а уж в канун Нового года, когда положено встречать праздник всей семьей, и подавно. Лучше бы об этом не вспоминали — от одних этих слов у многих внезапно защемило сердце. Несколько девушек уже отвернулись, украдкой утирая слёзы, да и парни выглядели не лучше: лица у всех были мрачными, и лишь гордость мешала им расплакаться в открытую.
На душе у Чжан Ту тоже скребли кошки. У некоторых в жизни оставалась хоть какая-то надежда, мечта о том, как семья соберётся под уютным светом ламп, и пусть до дома тысячи ли, но сердца их бьются рядом. Его же родители скончались несколько лет назад, оставив его совсем одного... Скосив глаза на сидевшего рядом Цзян Нинчуаня, он заметил, что тот смотрит на него с глубоким беспокойством.
Ах да, здесь есть ещё один такой же одиночка, как и он сам.
Чжан Ту слегка похлопал Цзян Нинчуаня по руке, давая понять, что с ним всё в порядке.
Лишь когда парторг прислал человека передать, что всем нужно собираться на собрание, люди наконец вынырнули из тягостного оцепенения и через силу взяли себя в руки, принимаясь утешать друг друга и сыпать бодрыми словами.
Закончив сборы, все потянулись к коммуне небольшими группками. Чжан Ту всё это время не сводил глаз с Сун Яо. Поймав его взгляд, он велел Цзян Нинчуаню идти вперёд, а сам тихонько остался позади. Шагая в самом хвосте колонны, Сун Яо первым завел разговор: — Ну как твоя нога, заживает?
— Гораздо лучше. — Левая рука Чжан Ту уверенно опиралась на костыль, и после короткой паузы он ни с того ни с сего произнёс: — ...Спасибо тебе. Я действительно не знаю, как тебя отблагодарить.
— На общем собрании не хватало учителей, а отправить было некого, я просто замолвил за тебя словечко, — Сун Яо поправил очки, и в его глазах блеснула мягкая улыбка. — К тому же, мы с тобой товарищи, тут не за что благодарить.
Ещё минуту назад, когда все вокруг предавались тоске, Чжан Ту и не думал плакать, но сейчас у него вдруг защемило нос, и он поспешно натянул на лицо улыбку, вместе с Сун Яо шагнув под своды клуба.
Выйдя после собрания на улицу, они обнаружили, что снаружи вовсю кружится снег. Землю укрыл тонкий слой, лунный свет отражался в нём с ледяным, сияющим белым блеском. Возвращаясь домой под покровом ночи, они оставляли за собой следы: обувь глухо хрустела по снегу, но свежие следы тут же засыпало новой порошей. Боясь, как бы Чжан Ту не поскользнулся, Цзян Нинчуань осторожно придерживал его с обеих сторон.
Выдохнув облачко еле заметного на морозном воздухе пара, Чжан Ту спроил Цзян Нинчуаня: — А как ты раньше отмечал Праздник весны?
http://bllate.org/book/30767/3751846
Готово:
