Запах краски бродил в наполненном дезинфицирующим средством воздухе, и даже шорох кончиков кистей казался невероятно громким.
Ся Чэнъюэ нарочно выбрал место в самом последнем ряду, Фан Цзинъяо тоже сел на заднюю парту, только с другого края.
Когда кисть Ся Чэнъюэ, набравшая черную краску, замерла в воздухе, в поле зрения боковым зрителем мелькнула какая-то тень. Он поднял глаза и прямо встретился взглядом с Фан Цзинъяо.
В тот миг, когда их взгляды перекрестились, Ся Чэнъюэ, словно пораженный электрическим током, резко опустил голову, и кончик кисти с силой ткнулся в бумагу, оставив на ней расплывчатое чернильное пятно.
Фан Цзинъяо тоже отвел взгляд. Под его внешней холодностью скрывались бурные течения, в которые он не смел вглядываться слишком глубоко.
Под жестким давлением отца в детстве Ся Чэнъюэ какое-то время занимался рисованием, и хотя он много лет не брал кисть в руки, азы все еще при нем.
Однако в последнее время у него сильно проявлялась соматизация: мало того, что в глазах все расплывалось, так еще и руки постоянно крупно дрожали. Он с силой сжал кулаки, пытаясь усмирить непослушные пальцы, но на бумаге все равно выводились лишь кривые, изломанные борозды.
В голове было пусто, ни единой мысли.
Он рисовал как попало, просто чтобы выплеснуть скопившуюся в душе боль.
Но как бы он ни старался сосредоточиться, мысли постоянно уносились куда-то далеко: то переносились на крышу какого-то небоскреба, откуда так и тянуло шагнуть вниз, то погружались в ледяную воду, где не видно ни солнца, ни луны, то замирали посреди бушующего пламени, позволяя огню пожирать его целиком.
Все, на что падал взгляд, расплывалось в двоящиеся тени, не в силах зафиксироваться на бумаге. Серые здания, синее озеро, красный огонь по очереди вспыхивали перед глазами.
Он долго не решался начать, но подбадриваемый и подгоняемый терапевтом, неторопливо сделал движение кистью, очерчивая контур левой руки.
На холсте проступала рука — длинные пальцы изогнуты, ладонь обращена вверх. Сейчас эта ледяная рука обретала жизнь на бумаге благодаря мазкам. Свет и тень струились по спиралям отпечатков пальцев, и даже лунки у краев ногтей были тщательно оставлены белыми — казалось, еще секунда, и эта рука пробьет толщу бумаги и сожмет его горло.
Терапевт приблизился к нему и спросил: Ваша картина очень выразительна, вы раньше учились рисовать?
Ся Чэнъюэ ничего не ответил. Он опустил кисть на нарисованную ладонь и размашисто провел несколько жестких линий, изобразив острый клинок, который вонзается в центр ладони.
Тюбик с краской издал неприятный скрипучий звук от сжатия, и ярко-алая жидкость хлынула наружу, забрызгав холст запахом железа. Его кончики пальцев перепачкались в красной краске, и он принялся размазывать ее по ладони и пальцам на рисунке, мгновенно превращая все в кровавое месиво.
Он, как и рука на картине, был с головы до ног испачкан багровой кровью.
Зачем вы так нарисовали? — спросил терапевт.
Это кайфово. Пусть она принимает боль за меня.
Ся Чэнъюэ говорил небрежно, казалось, он и впрямь физически ощущал эту боль. В ту минуту, когда рисунок был закончен, ему действительно захотелось, пока никто не видит, взять карандаш и всадить себе в ладонь.
Эта рука кровоточит, может, перевяжем ее?
Ся Чэнъюэ покачал головой: Не надо.
Почему именно рука, а не другая часть тела?
Эта рука… — бормотал Ся Чэнъюэ, недоговорив. Он вспомнил ладонь брата, которую не смог удержать, когда тот уходил на дно озера, и вспомнил, как Фан Цзинъяо когда-то согревал его руки зимой.
В конце концов он все же взял ластик и стер линии клинка: Я ее перевяжу.
На рисунке можно выплескивать все до конца, но причинять вред себе по-настоящему нельзя, — терапевт наклеил ему на руку наклейку с изображением британского короткошерстного котенка в награду за завершенный рисунок и шепнул: — Ты наконец-то подумал о том, чтобы пожалеть себя. Перевязать ее — значит перевязать и себя самого, это маленький шаг вперед. Тут есть малыши, после того как ты завяжешь руку, я смогу показать это им.
С этими словами терапевт указал на сидевшую впереди девочку лет десяти.
Ся Чэнъюэ посмотрел туда: на мольберте девочки была нарисована счастливая семья из трех человек, улыбающаяся навстречу солнцу. Но присмотревшись внимательнее, он заметил, что выражение лица у девочки на рисунке печальное.
Такой маленький ребёнок, почему она тоже…
Он вспомнил себя в детстве: кажется, его обид, тоски и боли было ничуть не меньше, чем сейчас.
Взгляд Ся Чэнъюэ скользнул по комнате, полной рисунков.
В центре холста Ся Юнь какая-то поломанная кукла криво улыбалась, но из трещин на ее щеках сочилась темно-красная краска, а шея была опутанa тугими нитями.
На рисунке Да Цяо слои черной краски нагромождались друг на друга, образуя бездонные ворёнки, в пучинах которых смутно угадывались несколько искаженных человеческих фигур, то всплывавших, то погружавшихся вновь.
Директор Лу нарисовал тело, сплошь увязанное бесчисленными черепами.
Тетя Цай изобразила человечка, свернувшегося калачиком внутри бутылки, а кто-то и вовсе отказался рисовать, написав крупными буквами: Как только выпишусь из больницы, я тайком покончу с собой.
…
Эти картины безмолвно кричали о внутренних шрамах и душевном состоянии каждого: отчаяние, терзания, тревога, склонность к насилию или неразрешенные травмы прошлого.
Возможно, со стороны казалось, что мазки на этих картинах странные, пропорции нарушены, а сами фигуры искривлены и деформированы. Но за каждым из них стояла невыразимая боль, с которой люди отчаянно боролись, жаждя однажды вновь стать нормальными людьми, безмятежно встретить солнечный свет и освободиться от наваждения демонов.
И всё же среди этого множества жутких полотен одно выглядело совершенно чужеродно.
Это был тщательно прорисованный карандашом пейзаж с мягкими, нежными линиями. На картине переливалось рябью озеро, от легкого ветерка покачивались заросли камыша, а у берега громоздились грядой холмы.
Терапевт повидал немало рисунков душевнобольных — сплошные искажения, членовредительство, замкнутость в себе, и даже стоя на солнце, авторы таких работ лили слезы за кадром.
Поэтому, увидев этот пейзаж, терапевт слегка удивился.
Там, где случается нечто необычное, кроется какой-то секрет.
Какую историю рассказывает эта гора? — терапевт подошел к Фан Цзинъяо.
Фан Цзинъяо крепче сжал карандаш и со скрытым смыслом покосился на Ся Чэнъюэ, который был полностью поглощен рисованием.
Ся Чэнъюэ сосредоточенно водил кистью, двигаясь медленно.
Убедившись, что Ся Чэнъюэ не обращает на него внимания, Фан Цзинъяо набрался храбрости, прямо встретился взглядом с его профилем и тихо сказал терапевту: Только никому не рассказывайте.
Терапевт наклонился ближе и услышал его бормотание, похожее на разговор с самим собой: Это место, где я впервые его встретил. Каждую осень я тайком прихожу сюда лазать по горам. Если получится выписаться, я хочу побывать там снова.
Кто он?
Человек, которого я люблю.
Терапевт наклонился еще ближе, внимательно приглядываясь к рисунку, и вдруг его зрачки сузились — он заметил под внешним спокойствием картины тревожные аномалии: деревья приобретали черты человеческих лиц, горы состояли из разрозненных осколков, отражая некий хаотичный язык символов, служащий психологической защитой от всего окружающего.
Похоже, до выписки из больницы еще далеко.
Терапевт приклеил на тыльную сторону его ладони наклейку с британским короткошерстным котенком и ободрил: Обязательно сходишь снова, какое романтичное место.
Глаза Фан Цзинъяо слегка посветлели. Он глянул на наклейку в своей руке, уголки его губ изогнулись в улыбке, и он погладил котенка — точно такого же, как у Ся Чэнъюэ.
Впрочем, на другом конце комнаты возле Ся Чэнъюэ уже разгорелся нешуточный спор.
Картина моего мужа достанется мне!
Эй, мужчина, это ты мою руку нарисовал? Тайком сохнешь по мне? Забавно!
Муженек, как же круто ты выглядишь, когда сосредоточен на рисовании.
Мужчина, а рисуешь ты точь-в-точь как она.
Когда лег последний мазок, Ся Чэнъюэ замотал раненую ладонь бинтом, а капли краски, первоначально бывшие кровавыми пятнами, превратились в красных бабочек, опустившихся на струящуюся ткань.
Мое!
Тупая баба, посмела со мной соревноваться?
Я велю брату-кисти отыметь тебя в задницу, сестрица-бумага тебя ненавидит, а братец-ластик сожрет твои мозги.
А я прикажу дяде Чжану и тете Ли выбросить всё это на помойку, бомжевать будете.
Ся Чэнъюэ потерял терпение: Заткнитесь все, надоели орать, это моё.
Услышав это, директор Лу и Ся Юнь тут же перевели стрелки на Ся Чэнъюэ и в один голос принялись ругаться прямо у него над ухом: С какой стати не мне?!
Волонтерам пришлось вмешаться, разнимать их и успокаивать, а чтобы прекратить ссору, они решили вывесить все позитивные и светлые работы на стене.
Гора Юньцзи? Как красиво нарисовано, — Ся Юнь задрала голову, глядя на пейзаж Фан Цзинъяо, и распорядилась, чтобы преподаватели-волонтеры повесили рисунки Фан Цзинъяо и ее второго мужа рядом.
Да Цяо обессиленно приподнял голову: Рассветы там прекрасны, но сколь бы прекрасны они ни были, они не способны пробудить во мне любовь к этому миру.
Ся Чэнъюэ не знал, чья это картина. Заметив неподалеку Да Цяо, он решил, что это его работа: Этот мир омерзителен, но ты все равно сумел нарисовать его красивым. Ты еще не безнадежен, Да Цяо.
Да Цяо покачал головой, с сердцем, полным пепла, и горько усмехнулся с поникшим лицом.
Да Цяо тут ни при чем, это работа моей хорошей подружки, пошли к нему! — рявкнула Ся Юнь, вмиг ухватив Ся Чэнъюэ за руку и напролом протаранив толпу, потащила его прямо к Фан Цзинъяо.
Это нарисовала моя хорошая подружка!
Едва Ся Чэнъюэ успел выровнять шаг, как, подняв глаза и столкнувшись с холодным, отстраненным лицом Фан Цзинъяо, он тут же резко развернулся, намереваясь сбежать из этого удушающего пространства.
Но он недооценил Ся Юнь: в ту самую секунду, когда он попытался скрыться, она сорвалась с места порывом ветра, вцепилась ему в руку, а затем с силой схватила за руку Фан Цзинъяо, намертво прижав их ладони друг к другу.
Моя хорошая подружка, мой хороший муж, нам троиим жить душа в душу — вот что важнее всего на свете.
Стоило тыльной стороне ладони Ся Чэнъюэ коснуться тепла ладони Фан Цзинъяо, как дрожь, похожая на разряд электрического тока, спиралью взметнулась вверх по позвоночнику.
Оба отпрянули так, будто их обожгло раскаленной печью, и синхронно отскочили назад на шаг.
Воздух внезапно застыл. На только что соприкоснувшейся коже еще теплилось забытое тепло, превратившись в невидимую волну давления, повисшую между ними, отчего даже дыхание стало осторожным и ровным.
Фан Цзинъяо напустил на свое спокойное лицо неестественное выражение, но постарался сохранить невозмутимость. Он задрал подбородок, его испуганный взгляд метался из стороны в сторону и наконец замер на картине на стене, хотя боковым зрением он все еще улавливал силуэт Ся Чэнъюэ.
Проклятая девчонка, — выругался Ся Чэнъюэ, — чего ты вечно меня хватаешь? Вечно от тебя покоя нет.
Ся Юнь обиженно надула губы: Вы чего ссоритесь-то? Подружка, ты же сама звала его…
Фан Цзинъяо тут же оборвал ее на полуслове: Что ты там нарисовал? А ну покажи.
Бросив это, Фан Цзинъяо обошел Ся Чэнъюэ стороной, не удостоив его ни единым взглядом, и в панике сбежал.
http://bllate.org/book/30657/3737518
Готово:
