Дождь за окном сливался в сплошной поток, соединяясь с карнизами, землей и деревьями, словно затягивая всё вокруг в туманную белизну.
Шум воды казался оглушительным.
Однако внутри царила тишина и гармония.
Ци Ди сидел на топчане, скрестив ноги, и сосредоточенно заваривал чай.
Табу примостился рядом с ним, то и дело бросая взгляды на Хэ Жунцзиня.
Хэ Жунцзинь был самым беззаботным из всех четверых, поскольку попросту дремал.
Ци Ди взял щепотку соли, бросил ее в чайную чашку, а затем поднял чайник и стал понемногу разливать воду.
— Как пахнет, — бросил Табу, но тут же наскочил на суровый взгляд Ци Ди. Тюрок повернул голову к Цюэ Шу.
С самого своего входа Цюэ Шу не сводил глаз с Хэ Жунцзиня, однако сейчас в его взгляде читалась лишь ярость. Его кулаки были так крепко сжаты с самой усадьбы, что побелели костяшки.
— Ван? — едва слышно позвал Ци Ди.
Цюэ Шу резким движением смахнул стоявший рядом медный чайник.
Тяжелый сосуд рухнул на пол, издав глухой грохот, и каждый удар эхом отдавался в сердцах присутствовавших.
Табу мгновенно вскочил, опустив руки по швам рядом с Ци Ди, боясь даже вздохнуть полной грудью.
Хэ Жунцзинь же продолжал «крепко спать».
Ци Ди перевел взгляд с него на Цюэ Шу, слез с топчана, бросил Табу многозначительный взгляд, и оба бесшумно выскользнули за дверь, прикрыв ее за собой.
— Хэгу! — свирепо выплюнул Цюэ Шу имя, которое годами терзало его мысли и жгло сердце.
Все эти годы он сходил по нему с ума, тосковал дни и ночи напролет, а тот, о ком он так страдал, преспокойно предавался нежностям с другими на чужбине. Унижение, гнев, отвращение и безысходность разрывали его на части, грозя превратить в прах. Струна рассудка натянулась до звона, посылая последнее предупреждение.
Если в тот момент, когда он получил письмо от Точи и узнал о его местонахождении, он чувствовал себя самым счастливым на свете, то сейчас, увидев, как Хэ Жунцзинь шепчет другому ночные слова любви, он переживал самые жалкие и гневные мгновения своей жизни.
Он ради него отбросил всё, а тот взял и отбросил его!
Жажда убийства переполняла его грудь.
В этот момент он готов был отдать всё за то, чтобы тот самый Хэгу, который не давал ему покоя, умер в Сицяне, умер в его шатре, умер так, как гласили слухи. Если бы это случилось, оставшуюся жизнь он провел бы в тоске и раскаянии, и это было бы куда лучше, чем жить с ненавистью к нему.
— Меня зовут Хэ Жунцзинь, — Хэ Жунцзинь открыл глаза, уставившись то ли в потолок, то ли вовсе ни на что не глядя.
Цюэ Шу процедил:
— Хэ Жунцзинь, возродившийся ради младшего кагана Тюркского каганата? — Ревность пожирала его душу, словно ядовитая змея, впрыскивая смертельный яд, от которого не было спасения.
Хэ Жунцзинь медленно опустил голову и развернул кресло.
Цюэ Шу в один прыжок оказался рядом и налег ладонями на спинку.
— Будь я на твоем месте, я бы отпустил тебя, — произнес Хэ Жунцзинь.
— Ты — не я. — Пальцы Цюэ Шу судорожно сжались, едва не ломая деревянные рейки спинки. — Я не отпущу.
Хэ Жунцзинь ударил ладонями по подлокотникам кресла, взмыл вверх, подхватил стоявшую в углу зонтичную трость и изящным сальто перемахнул через подоконник на улицу.
— Генерал! — испуганно выкрикнули Ци Ди и Табу, выбегая следом.
Табу поспешно заслонил собой Хэ Жунцзиня.
Прислонившись спиной к стене и опираясь на одну ногу, Хэ Жунцзинь холодным взглядом окинул обоих мужчин, а затем устремил взор на сплошную водяную завесу.
Цюэ Шу выкатился следом за ними в кресле:
— Когда ты вернешься без кресла, что ты скажешь Кэчжу?
Хэ Жунцзинь промолчал.
— Садись, — приказал Цюэ Шу. Его гнев, казалось, улегся, а рассудок вернулся на свое место.
Хэ Жунцзинь бросил на него взгляд, перевернулся и снова уселся в кресло.
Цюэ Шу внезапно положил руку ему на плечо и тихо произнес:
— Перед тем как отправиться в Сицян, Никэсили пытался совершить на меня покушение.
Хэ Жунцзинь никак на это не отреагировал.
— Не спросишь о результатах?
— Раз уж ты стоишь здесь, значит, ты жив, — равнодушно отозвался Хэ Жунцзинь.
— Почему ты не спрашиваешь, умер ли он?
— Если бы он сам не захотел умереть, он бы не умер.
— Ты в этом так уверен?
Хэ Жунцзинь толкнул колеса.
На этот раз Цюэ Шу не стал чинить препятствий и легко разжал пальцы. Глядя на фигуру, которая раскрыла зонт и вместе с креслом медленно растворялась в дождевой пелене, он глухо проговорил:
— В былые времена один правитель в Чжунъюане зажег сигнальные огни ради улыбки красавицы, играя с уделами. Скоро найдется ван Сицяна, который поднимет мечи против Тюркского кагана, лишь бы генерал оглянулся назад.
Колеса не останавливались, постепенно исчезая из виду.
Ци Ди долго боролся с собой, но в конце концов не выдержал и тихо спрочил Цюэ Шу:
— То, что Ван изволил сказать только что, должно быть, шутка?
Цюэ Шу бросил на него короткий взгляд и опустил глаза, принявшисьгладить нефритовую перстневую печатку на большом пальце.
Лицо Ци Ди помрачнело.
Прошло немало времени, прежде чем Цюэ Шу тяжело вздохнул:
— Я и сам не знаю.
— Прошу Вана подумать о жизнях простого народа и воинов Сицяна! Не начинайте легкомысленно войну!
— В этом мире лишь этот человек способен легко пробить мой несокрушимый щит, и лишь этот человек может легко превратить меня в разящее любое препятствие копье!
Услышав это, Ци Ди нахмурился еще сильнее, а в его глазах застыла глубокая тревога.
Вернувшись в свои покои, Хэ Жунцзинь лишь сейчас заметил, что захваченный им зонт вовсе не тот, что дал ему Кэчжу, а тот самый, что был у Цюэ Шу. Он оставил зонт в углу, подкатил к кровати, с трудом забрался на нее, закрыл глаза и молча принялся обдумывать дальнейшие планы.
Если бы не его собственное решение сломать себе ногу, он бы уже давно вырвался на свободу. Увы, на этот раз он загнал себя в ловушку самым основательным образом!
Снаружи донеслись торопливые шаги.
Хэ Жунцзинь поморщился и отвернулся к стене, притворившись спящим.
— Чего это ты средь бела дня дрыхнешь? — Этулу распахивал дверь в его комнату с меньшим стеснением, чем в собственную. — Младший каган вернулся в резиденцию, тебя зовет.
Хэ Жунцзинь приподнялся на локте:
— Зачем?
— Откуда мне знать, — отмахнулся Этулу. — Чего ты копаешься, живо собирайся!
Хэ Жунцзинь неторопливо перебрался в кресло, так же неспешно докатился до угла, поднял зонт и только собрался продолжить тянуть время, как потерявший терпение Этулу схватил его кресло сзади и потащил бегом в сторону кабинета.
Хэ Жунцзинь вовремя раскрыл зонт, укрыв от непогоды большую часть тела.
К тому моменту, когда они добрались до главного зала, Этулу промок до нитки, в то время как у Хэ Жунцзиня намокли лишь подол штанов да обувь.
Кэчжу сидел за рабочим столом, усердно выводя иероглифы на бумаге. Услышав звуки, он лишь слегка кивнул, затем отложил кисть, скомкал исписанный больше чем наполовину лист и швырнул его в корзину.
Хэ Жунцзинь вопросительно посмотрел на Этулу.
Тот демонстративно отвел взгляд в сторону.
— Как прошел день у сицянского посла? — поинтересовался Кэчжу.
— Сварили чай, — ответил Хэ Жунцзинь.
— Так или иначе, мы обязаны сделать так, чтобы посол Сицяна чувствовал себя здесь как дома. — Кэчжу говорил это не впервые, но столь торжественного тона в его голосе еще не звучало.
— Слушаюсь.
Кэчжу повернулся к Этулу:
— Ступай.
Лицо Этулу вмиг перекосилось. Он злобно зыркнул на Хэ Жунцзиня и лишь после этого нехотя поплелся к выходу.
— Алипу уже прибыл в Столицу. Он сплотил несколько десятков сановников и подал коллективную петицию с обвинениями против Ябгу Мицзя. Наверняка не пройдет и двух дней, как в Столице разразится буря. — Сложив руки за спиной, Кэчжу выглядел уставшим. — В такое время на границе нельзя допустить ни малейшей оплошности.
— От Столицы до наших земель еще нужно добраться, даже если посол и решит воспользоваться моментом слабости, у него попросту не хватит времени.
— А что, если они решат действовать, не дожидаясь возвращения посла? Ци Ди хоть и важный сановник в Сицяне, но по сравнению с плодородными землями эту фигуру вполне можно заменить.
Важного сановника заменить можно, а вот сицянского вана — нельзя.
Однако эта мысль лишь мелькнула у него в голове, оставшись невысказанной. Точно так же, как тогда, когда Цюэ Шу раскрыл свое происхождение, и он молча заменил его имя на Цьесу: несмотря на всю боль их общего прошлого, стоило зайти речи о чужой безопасности и угрозе жизни, как он бессознательно ставил чужое выживание на первое место. В конце концов, сегодня князь Хуньхунь был не просто князем Хуньхунь, он был защитником Сицяна.
— Из-за необходимости улаживать распри между Ябгу Мицзя и Алипу я в ближайшие дни вряд ли смогу уделять время делам резиденции. Хлопоты по приему посла ложатся на твои плечи, придется тебе нелегко.
— Слушаюсь. Я сделаю всё от меня зависящее. Раз столкновения не избежать, он мог лишь попытаться развести стороны в разные стороны, сведя ущерб к минимуму. Словно два корабля, идущих на таран: неизбежно потеревшись бортами, они должны разойтись каждый своей дорогой.
http://bllate.org/book/30627/3734350
Готово:
