Когда пришли новости, Хэ Жунцзинь лежал в постели и снова пил вино уже целый день.
Пока Хэ Жунцзинь читал книги во дворце, Этулу под предлогом разделения забот захватил под свой контроль все дела в резиденции младшего кагана. Чтобы не вызывать подозрений в дурных замыслах, он действовал довольно скрытно: лишь расставлял повсюду своих людей, не вмешиваясь в дела напрямую.
Если бы Хэ Жунцзинь захотел вернуть власть управляющего Шэнвэня, ему достаточно было бы позвать этих людей и обо всём расспросить по очереди. Однако он не стал этого делать, а вместо этого поддался уговорам и воспользовался случаем, чтобы полушутя-полусерьёзно переложить на них все заботы, лишь изредка отправляя людей с наставлениями, когда они совершали ошибки. Спустя несколько дней как старые, так и новые слуги в резиденции уже знали, что этот управляющий Шэнвэнь палец о палец не ударяет.
К тому времени, как Кэчжу заподозрил неладное, Хэ Жунцзинь пролежал в постели уже пять дней и пять ночей.
Он стоял у входа в комнату и, еще не успев отворить дверь, почувствовал, как оттуда пахнет вином.
Этулу стоял у него за спиной и хмуро произнес: — Он ведет себя из рук вон плохо!
Кэчжу махнул рукой: — Иди. Я зайду один.
— …Слушаюсь.
Кэчжу толкнул дверь, и на него лавиной хлынул запах алкоголя. Несмотря на то, что он был готов к этому, столь резкий и густой винный дух все же заставил его на мгновение почувствовать головокружение.
Хэ Жунцзинь, вдоволь напившись, крепко спал, но, услышав звук открывающейся двери, со сна ожесточенно заворочался и кое-как сел. Заметив человека у входа, он в спешке обулся, слез с постели и отдал почести.
Хэ Жунцзинь потупился: — Приветствую младшего кагана.
Кэчжу холодно бросил: — Ты всё-таки соизволил встать?
— Что с тобой в конце концов такое? — Кэчжу нахмурился.
Хэ Жунцзинь горько усмехнулся: — Целый месяц не пил, жутко соскучился, а стоило пригубить — и оторваться уже не смог.
Кэчжу заметил: — Раньше я видел, что ты неравнодушен к вину, но всё же знал меру. Не ожидал, что в последние дни это перерастет в одержимость, и ты станешь цепляться за чарку как за саму жизнь!
Хэ Жунцзинь застыл на месте и молчал.
— Помнишь, я просил тебя бросить пить? — произнес Кэчжу. — С сегодняшнего дня я приказываю тебе и капли в рот не брать.
Хэ Жунцзинь испуганно замер.
— Чего стоишь? — потребовал Кэчжу. — Почему не идешь умыться?
Хэ Жунцзинь внезапно опустился на одно колено и заговорил: — Хэ Жунцзинь глубоко в сердце хранит благодарность за те годы, что младший каган взращивал и поддерживал меня. Будучи управляющим Шэнвэнем в резиденции младшего кагана, я и впрямь не должен так предаваться пьянству. Но эта дурная привычка врождённая, от матушки передалась, и в мои-то годы её уже решительно не исправить. Поэтому я сам прошу освободить меня от должности управляющего Шэнвэня и уступить место тому, кто действительно на это способен.
После его слов вокруг воцарилась абсолютная тишина.
Исчезло даже щебетание птиц, которое доносилось было от дверей.
Долгое время никто не ронял ни звука.
Наконец Кэчжу произнес: — Ты мне угрожаешь?
— Исключительно слова от чистого сердца, — отозвался Хэ Жунцзинь.
— По-твоему, я из тех, кого можно запугать?
Хэ Жунцзинь вздохнул: — Поверьте, это самые искренние слова.
Кэчжу глубоко вздохнул и сказал: — Я разрешаю тебе пропускать по две рюмочки каждый вечер, но смотри у меня, не усердствуй до потери рассудка!
Хэ Жунцзинь вскинул голову: — Всё, что я сказал только что, исходит из самой глубины души.
— Хэ Жунцзинь, — окликнул Кэчжу.
— Слушаю.
— Знай меру вовремя.
— …
Кэчжу и впрямь больше не мог выносить этот винный смрад в комнате. Он сам распахнул окно и бросил: — Через несколько дней в Столицу прибудет посольская миссия из Сицяна. Великий отец назначил меня принимать гостей, будешь сопровождать меня.
— Боюсь, с моим пристрастием к вину я всё испорчу, — ответил Хэ Жунцзинь.
Кэчжу повернулся и уставился на него.
Хэ Жунцзинь встретился с ним взглядом, а затем снова опустил голову.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — произнес Кэчжу.
Хэ Жунцзинь слегка изумился.
— Если это не выходит за рамки того, что я готов стерпеть… — Он сделал шаг вперед, приблизился к Хэ Жунцзиню и, протянув руку, легко приподнял его за подбородок. — То почему бы и нет.
Губы Хэ Жунцзиня слегка приоткрылись — в этом выражении читалось то ли удивление, то ли немое приглашение.
Кэчжу изначально хотел сказать что-нибудь нежное, но, глядя на некормленую щетину собеседника, вдобавок пропахшего насквозь алкоголем и со столь отрешенным выражением лица, он понял, что настроиться на нужный лад просто невозможно. Слова, уже готовые сорваться с губ, застряли во рту, он с трудом подавил их, резко взмахнул рукавом и зашагал к выходу: — Если завтра к моменту моего появления ты не предстанешь передо мной свежим и трезвым, в этой Столице не останется ни единой лавки, которая осмелилась бы продать тебе хоть каплю вина!
— …
Хэ Жунцзинь качнулся назад и шлепнулся прямо на пол, после чего машинально подтянул к себе винный кувшин и сделал пару жадных, булькающих глотков.
— До чего же трудно, — пробормотал он себе под нос.
Пока на юге возвышался Чжунъюань, словно притаившийся тигр, отношения между Тюркским каганатом и Сицяном на поверхности всегда оставались тесными. Однако в последние годы в Сицяне то и дело вспыхивали внутренние междоусобицы, из-за чего там несколько забросили внешнюю политику, да и тюркский каган был поглощен укреплением единства разрозненных племен, из-за чего в межгосударственных связях наступил период некоторого затишья. И вот теперь Ван Сицян под предлогом празднеств отправил в Столицу посольство с визитом к кагану — это наглядно доказывало, что Ван Сицян искренне намерен восстановить прежние узы между двумя странами. Именно поэтому вся верхушка Тюркского каганата готовилась к встрече делегации с поистине королевским размахом.
Когда до Столицы оставалось еще три ли, Кэчжу лично возглавил делегацию для встречи гостей у городских ворот.
Ближе к полудню на самой линии горизонта, докуда хватало глаз, смутно замаячили черные точки, и вскоре показалось посольство, которое под охраной сицянских воинов неспешно двигалось вперед.
Расстояние между двумя сторонами постепенно сокращалось.
Сицянские посланники, до этого ехавшие в повозках, поправили одежды и головные уборы, а затем пересели на коней.
Кэчжу не смел проявлять небрежность и, пришпорив коня, выехал вперед. Посланника Сицяна звали Ци Ди; в свое время он служил еще старому Вану Сицяну и князю Миньминю. Глядя на то, как этот человек пережил трех правителей и по-прежнему крепко держится на ногах, можно было не сомневаться в его незаурядном уме и хитрости.
Ци Ди было около пятидесяти-шестидесяти лет, его седые и черные волосы были перепутаны, а лицо выдавало преклонные годы. Едва взглянув на облачение Кэчжу, он сразу догадался о его высоком происхождении, поспешно спешился и отвесил земной поклон: — Посланник Сицяна Ци Ди приветствует младшего кагана Тюркского каганата!
Хотя Кэчжу не понял ни слова из сказанного, по жестам он легко догадался о смысле приветствия и поспешил сойти с лошади, чтобы поднять гостя.
Стоявший рядом толмач тут же шагнул вперед, поясняя обоим суть происходящего.
Из-за языкового барьера беседа вышла предельно лаконичной и сдержанной; обменявшись дежурными любезностями, они вместе сели на коней и въехали в город.
Тюркские простолюдины, заранее получившие извещение от властей, высыпали на улицы, образуя живой коридор и приветствуя гостей.
Лицо Ци Ди озаряла широкая улыбка, он то и дело расточал похвалы тюркскому гостеприимству, называя их народ страной истинного этикета.
Добравшись до дворца, Кэчжу и Ци Ди спешились и стали ожидать у входа, пока вскоре не раздался голос евнуха, возвестивший о позволении войти во внутренние покои.
Кэчжу и Ци Ди переглянулись и с легкими улыбками зашагали внутрь.
Шанали восседал на возвышении в центре зала. Хотя лицо его все еще отсвечивало болезненной желтизной, в глазах горел прежний огонь, а в осанке сквозило природное величие, внушающее трепет.
Ци Ди опустился на колени и отдал положенные почести, после чего переводчик, превосходно владеющий тюркским языком, выступил вперед и зачитал верительную грамоту, вслед за чем преподнес свиток с перечнем даров.
Шанали радостно произнес: — Князь Хуньхунь проявил искреннюю заботу.
— Ранее до нас дошли вести о нездоровье кагана, и весь Сицян был крайне встревожен, — заговорил Ци Ди. — Чтобы молить богов о ниспослании кагану здравия и благополучия, наш ван лично ходил в храм с молитвами. — С этими словами он извлек из складлок одежды нефритовый жетон и передал его стоявшей рядом дворцовой служанке. — Этот нефритовый жетон испрошен нашим ваном лично, мы уповаем, что он дарует кагану милость небес и долголетие на вечные времена.
Шанали тронуло до глубины души такое внимание. Он поднялся с места, принял жетон обеими руками и вымолвил: — Князь Хуньхунь относится ко мне как к родному брату! Я, Шанали, до конца своих дней не забуду этого!
Приближенные сановники тут же уловили момент и принялись наперебой восхвалять государя и славить его добродетели.
В просторном зале воцарилась теплая, гармоничная атмосфера.
Шанали сказал: — Я уже отдал распоряжение должным образом отремонтировать для вас Резиденцию для гостей в соответствии с обычаями Сицяна. Надеюсь, высокие посланники почувствуют себя здесь как дома.
Выслушав перевод, Ци Ди на мгновение замялся, и на его лице промелькнуло сомнение.
Шанали осведомился: — Быть может, послу не по душе отведенные покои?
Ци Ди ответил: — Я прибыл сюда по воле нашего вана с двумя целями: во-первых, засвидетельствовать почтение по случаю празднества, а во-вторых, укрепить узы дружбы между нашими державами. Поэтому я бы осмелился просить кагана позволить мне остановиться в доме кого-либо из тюркских сановников, дабы воочию прикоснуться к быту и нравам вашего народа.
— Вот оно что… — Шанали нахмурился.
Ци Ди поспешил добавить: — Исключительно ради того, чтобы глубже постичь Тюркский каганат через знакомство с его укладом, так что гостить я намерен всего пару дней. Что же до сопровождающих меня лиц, то если каган сочтет это неудобным, их можно и вовсе не брать со мной.
Взгляд Шанали скользнул по стоявшим по обе стороны Мицзя и Кэчжу.
Мицзя молча потупил взор. Он все еще находился в опале из-за недавно поданных на него доносов и никого не принимал в своем доме; если бы не столь неординарное событие, как прибытие сицянского посольства, он ни за что не появился бы в парадном зале.
Кэчжу бросил беглый взгляд на стоявшего за его спиной человека.
Тот уже подался вперед, собираясь заговорить, как вдруг Ци Ди произнес: — Мы с младшим каганом сразу прониклись взаимной симпатией. Если он не сочтет меня в тягость, не будет ли позволено остановиться у него?
Раз уж тот сам озвучил эту просьбу, человеку, собиравшемуся выслужиться, пришлось молча отступить назад.
Шанали перевел взгляд на Кэчжу.
Кэчжу тут же расплылся в улыбке и произнес: — Для меня это величайшая честь.
После такого поворота событий в резиденции младшего кагана поднялся настоящий переполох.
Хэ Жунцзинь как раз завершил трапезу в обществе Этулу и собирался украдкой ускользнуть к себе, чтобы пропустить пару рюмочек, как вдруг привратник стремглав влетел во внутренний двор и закричал с порога: — Младший каган вернулся!
— Вот же... — с горьким сожалением он провел рукой по своему тыквенному сосуду.
Привратник добавил: — И прибыл вместе с посланником Сицяна!
Этулу изумленно протянул: — Ого? Чего это посланник вдруг пожаловал в нашу резиденцию?
— Не ведаю, — моелник покачал головой.
Заметив, что Хэ Жунцзинь уже принялся крутить колеса своего кресла, собираясь скрыться, Этулу торопливо вцепился в подлокотник: — Ты куда собрался?
Хэ Жунцзинь похлопал себя по больной ноге и промолвил: — По-твоему, мне пристало предстать перед сицянским послом в таком виде?
— Во всей нашей резиденции только ты один владеешь сицянским языком, если не ты, то кто же? — возразил Этулу.
— У посланника наверняка есть собственный толмач, — попытался отговорить его Хэ Жунцзинь.
— А если не привезли с собой? Разве это не будет неуважением к гостям? — не унимался Этулу.
— Вот если ты сейчас не пойдешь встречать их на пороге, это и будет настоящее неуважение к гостям, — парировал Хэ Жунцзинь.
— Идем вместе! — не желая слушать никаких возражений, Этулу сам налёг на кресло и покатил его вперед.
— Ах ты! — Хэ Жунцзинь чувствовал, как ветер свистит у него в ушах, овевая щеки, и, мысленно косясь на ногу, которую он в порыве безумия сам же себе и сломал, горько усмехнулся про себя: на этот раз он и впрямь перемудрил — хотел как лучше, а вышло себе во вред!
http://bllate.org/book/30627/3734347
Готово:
