Итак, пришло время рассказать о нашем живом и прелестном Пинъане.
Со стороны Циньсун: молодой господин в одеждах цвета лиловой сливы небрежно прислонился к синей каменной платформе, а висящий на поясе фиолетово-золотой рыбный мешочек указывал на его высокое происхождение. Закинув ногу на ногу и подперев левой рукой потрепанный томик книги, он слегка нахмурил брови.
Рядом стоял мальчик в небесно-голубом халате с круглым воротом. Его смоляно-черные волосы, подобные ворокульим крыльям, были небрежно собраны деревянной шпилькой, причем две прядки выбились и косо падали на белоснежную шею. Такой крошечный, хрупкий человечек с горестным выражением на лице склонил голову набок.
Этими двумя людьми были Се Цзыюй и Пинъань.
Прежде чем вести войска в бой, опирайся лишь на скрытые механизмы и военную конъюнктуру. Способный предвидеть и просчитать — делает это после… после… после…
Пинъань тянул это «после» добрую половину дня, но так и не смог выдавить из себя продолжение. Слегка согнувшись, он украдкой косился парой фениксовых глаз, пытаясь подсмотреть на страницах книги в руках Се Цзыюя, что же там написано дальше.
Се Цзыюй швырнул книгу на камень, поднял голову и сердито уставился на него.
Пинъань в испуге отвернулся и посмотрел в другую сторону, но вскоре снова робко перевел взгляд на Се Цзыюя и жалобным голосом произнес:
— Я же говорил тебе, из меня совсем не получится ученика, который умеет учиться…
Се Цзыюй щелкнул его по лбу:
— Выучить не успел даже вступительные тезисы, а уже не можешь продолжить! Как я стану учить тебя расставлять формации?
Если бы в этот момент потребовалось описать чувства Се Цзыюя, то лучше всего подошло бы выражение «досадовать на железо, которое не стало сталью».
В тот день он увидел, как этот ребенок легко и непринужденно разрушил его собственную формацию Великой Тысячеликой Вселенной, и изначально решил, что перед ним невиданный за сто лет гений формаций, поэтому захотел передать ему все свои знания, накопленные за жизнь.
Кто же знал, что он столкнется с настоящим дурачком. Круглым дурачком, хуже некуда — не говоря уже о формациях, тот даже «Триста слов» не мог полностью выучить.
Что ж, давай начнем с сотен слов из военных трактатов: всего сто иероглифов, это не должно быть сложно. Он заставлял его учить, таскал за уши, заставлял зубрить, вытаскивал обратно во время побегов за бабочками и учил заново. Тот заучивал до слез на глазах, словно над ним учинили страшную несправедливость.
Сжалившись, Се Цзыюй разрешил ему сначала поесть, а потом продолжить учебу.
В итоге, стоило еде оказаться в желудке, как все то немногое, что Пинъань умел рассказывать наизусть, было благополучно съедено вместе с обедом.
В ярости и бессилии ты спрашиваешь его:
— Неужели ты действительно ничего не помнишь?!
Он со слезами на глазах хлопает своими фениксовыми очами и невинно произносит:
— М-м…
И надо же такому случиться — внешне выглядит умником.
Он, Се Цзыюй, выходец из знатного клана, с малых лет был самым известным повесой во всем Дунцзине. Прежние дни его текли беззаботно и радостно.
А сейчас он с самыми добрыми намерениями, уговаривая и обманом заставляя учиться этого непутевого ребенка, не получает от него никакой благодарности. Стоит Се Цзыюю хоть на миг потерять бдительность, как этот негодник тут же удирает быстрее зайца, не оставляя и следа. Приходится рыскать по всем горам, чтобы поймать его и притащить обратно за ухо.
Порой он просто не мог взять в толк: отец Хэ Пинъаня в те годы считался известным на Юге великим конфуцианцем, чья мораль и статьи славились на весь мир. Брат в три года узнавал иероглифы, в четыре — наизусть знал Четыренокнижие и Пятикнижие, а в семь слагал стихи на лету, будучи знаменитым вундеркиндом Цзиньлин. И он, Се Цзыюй, владеющий утраченным веками искусством покорения Поднебесной по методам школы Цзунхэн, к которому люди ломали головы, умоляя стать их учителем, а он отказывался…Вот такие люди изо дня в день вились вокруг него. И дело было вовсе не в привычке — от них можно было надорваться до кровавого пота, однако Пинъань по-прежнему ничего не умел, а если говорить точнее, то даже иероглифов толком не знал...
Но у маленького Пинъаня были свои трудности. С самого детства он поклялся стать плотником. Он полагал, что если останется на этой горе, ему больше не придется целыми днями терпеть, как отец и старший брат заставляют его заучивать Лунь Юй, поэтому он и взмолился отцу, чтобы тот разрешил ему остаться на Горе Моцзы. Отец в конце концов согласился — только вот он никак не ожидал, что эта Се Цзыюй окажется страшнее брата и отца вместе взятых!
Размышляя об этом, мальчик потёр покрасневшее от щипков ухо и тяжело вздохнул, хотя был еще совсем мал.
В конце концов Се Цзыюй передал Пинъаня в руки Саньжэня Минъяна, попросив собственного наставника заняться обучением лично. По идее, Саньжэню Минъяну в этом году исполнилось уже больше ста тридцати лет, и он давно должен был отойти от мирских дел. Однако Се Цзыюй за полгода так и не смог добиться от ученика хоть какого-то прогресса и теперь лишь уповал на то, что рядом с наставником этот непутёвый ребёнок наберется толики бессмертной благодати.
Саньжэнь Минъян уединился для затворничества у одного из горных прудов на Горе Моцзы, и ученики приносили ему еду лишь в первый день каждого месяца.
Сначала Се Цзыюй предполагал, что Пинъань не выдержит и дня и тайком сбежит погулять. Но к его удивлению, Пинъань не показывался наружу целый месяц.
В первый день этого месяца Се Цзыюй из любопытства сам вошел в обитель затворника, чтобы принести еду и заодно посмотреть, чему же научился Пинъань.
Ребенок лежал, прислонившись к перилам резной расписной беседки, спиной к зеркальной глади весенней воды. Худенькая, крошечная фигурка свернулась на полу в маленький клубок. А из-за старенького, добела застиранного белого платьица он выглядел точь-в-точь как крольчонок. Если подкрасться совсем близко и вглядеться, можно было заметить, что его маленькие ручки прижаты к груди: в правой руке он держал крошечный нож для резьбы по дереву, а в левой — обрубок тополиного бруска, и усердно, чирк за чирком, что-то вырезал. Если присмотреться, оказывалось, что он мастерит парочку крошечных кроликов. Выражение его лица было донельзя серьезным и сосредоточенным, словно он вершил какое-то великое дело.
Не говоря ни слова, Се Цзыюй схватил Пинъаня за ухо и потащил в главный зал.
— Стоять не умеешь, сидеть не умеешь — бог с ним! Вместо того чтобы нормально учиться, целыми днями только и знаешь, что занимаешься всякими бесполезными ремеслами!
В голове у Пинъаня было абсолютно пусто. Он никак не мог понять, за какие грехи на него свалилась такая напасть, и мог лишь жалобно скулить от боли.
Саньжэнь Минъян сидел в главном зале и дремал с прищуренными глазами, пока его не разбудил рассерженный голос Се Цзыюя.
Се Цзыюй в гневе швырнул парочку деревянных кроликов на стол Саньжэню Минъяну в качестве доказательства вины.
Саньжэнь Минъян повертел деревянные фигурки в руках и долго их разглядывал. Затем он поднял голову и сказал Пинъаню:
— Пропорции немного нарушены, к тому же ушки кроликов лучше прижать друг к другу — так будет красивее.
— Угу, — кивнул ребенок.
Саньжэнь Минъян вернул ему кроликов и махнул рукой:
— Иди играй!
Пинъань бросил быстрый взгляд на Се Цзыюя и мигом умчался прочь.
Се Цзыюй остолбенел.
Самым настоящим образом остолбенел.Если память его не подводила, то сколь же тяжким было то время, когда он сам постигал мастерство у своего учителя! Тогда ему приходилось быстро заучивать наизусть бесчисленные мириады свитков из хранилищ. В лютые декабрьские морозы его руки покрывались от холода цыпками, а в знойные июньские дни он обливался потом, ежедневно скитаясь по горам и долям. Однажды он засиделся за вином и пропустил положенный час возвращения в горы, так что Саньжэнь Минъян едва не изгнал его из школы. Лишь простояв на коленях четыре дня и четыре ночи под проливным ливзем и потеряв сознание, он сумел искупить вину...
Но с Пинъанем дело обстояло иначе: тому не нужно было ничего заучивать, он мог с наслаждением вырезать маленьких кроликов, а Саньжэнь Минъян даже участливо подсказывал, симметричны ли у очередного кролика уши.
— Учитель, вы же просто... — Се Цзыюй с трудом проглотил слова «одинаково относились к разным ученикам».
— Ты был избалованным сыном богача, с тобой, разумеется, приходилось быть строже, — Саньжэнь Минъян словно насквозь видел мысли Се Цзыюя.
— А он... — старик, проживший больше ста тридцати лет, тихо посмотрел на ребенка, свернувшегося калачиком у озера, и медленно проговорил: — Одержим глупостью, охвачен гневом и жадностью, но превыше всего в нем живет именно эта беззаветная одержимость.
Хэ Пинъань больше всего любил вырезать из дерева маленьких животных, причем кого бы он ни ваял, все они получались парами.
Саньжэнь Минъян как-то спросил его почему.
— Да потому что жизнь деревяшки слишком долгая, — с улыбкой ответил Пинъань. — Проходят сотни лет, прежде чем она истлеет, и за столько долгих лет никто даже словом с ней не обмолвится. Разве не ужасно, если у нее не будет пары?
— Я хочу обучить его искусству механизмов, — сказал Саньжэнь Минъян Се Цзыюю.
— Ремесло механизмов — путь неправедный, один человек благодаря ему способен противостоять миллионному войску. Но сверхъестественные чудеса портят людские сердца. Только такой одержимый чудак, как он, сможет научиться всему так, что за него не придется тревожить сердце.
Школа Мо Цзя делилась на два направления. Первое называлось методом построений, а его яркими представителями были такие великие мастера интриг и дипломатии, как Су Цинь и Чжан И. Изучая общие тенденции Поднебесной, они умели выстраивать войска и одерживать победы над врагами, а также применять стратегию союза вертикальных и горизонтальных альянсов, создавая масштабные построения, охватывающие всю Поднебесную, и влияя на ход истории на протяжении нескольких веков.
Другое направление именовалось ремеслом механизмов, а его типичным представителем был Чжугэ Лян, который мог создавать деревянных быков и лошадей для автоматической перевозки военных провиантов, а также призывать ветры и дожидаться нужного часа, чтобы заимствовать восточный ветер.
Из этих двух направлений первое казалось грандиозным и величественным, а второе — таинственным и непостижимым.
Наша же срединная земля на протяжении последнего тысячелетия испытывала глубокое влияние конфуцианской мысли, где ценились отвлеченные рассуждения и презирались прикладные навыки. Поэтому даже среди учеников Школы Мо Цзя большинство изучало метод построений, а ремесло механизмов — лишь единицы. В конце концов, само словосочетание «ремесло механизмов» звучало так, будто речь шла об изощренных и бесполезных вещицах.
К поколению Саньжэня Минъяна он оставался единственным, кто одновременно владел и методом построений, и ремеслом механизмов. За всю свою жизнь он взял в ученики десяток человек, но все они поголовно изучали метод построений.
Казалось, что направление механизмов вот-вот навсегда канет в небытие.
И вдруг на Гору Моцзы поднялся ребенок. Он разгадал ту самую первую механическую загадку, которую Саньжэнь Минъян создал, когда ему было двадцать лет.
Тот самый цветастый шар Саньжэнь Минъян некогда преподнес в дар человеку, которого страстно любил.
В ту пору он сам был самоуверенным юношей, обладавшим несравненными талантами.
Он вложил все свои душевные силы в создание этого шара, стремящегося вместить в себя все сущее в Поднебесной. Каждая попытка разгадать его требовала созерцания смены времен в течение тысячи лет, а всего требовалось сделать три тысячи разгадок — иными словами, воочию увидеть смену пейзажей за три миллиона лет.
Тогда он горделиво полагал, что подобному творению нет равных ни в прошлом, ни в будущем, и ни один мастер за несколько тысячелетий не мог бы даже надеяться сравниться с ним.
Он думал, что тот человек, увидев сие чудо, непременно заплачет от избытка чувств и рука об руку пойдет с ним до конца дней.
Тогда он повесил шар в их любимом маленьком кабачке, после чего с непоколебимой уверенностью отправился на Гору Моцзы ждать ответа.
Вот только с той поры он больше никогда не видел этого человека.
Много времени спустя он с горькой усмешкой признавался себе, что тот шар был всего лишь ребяческой поделкой, созданной в юности ради хвастовства. Именно поэтому он так и висел сиротливо в винном доме, не привлекая ничьего внимания.
Человеческая жизнь длится всего полсотни лет, так к чему же терзаться воспоминаниями о тех трех миллионах лет пейзажей?
Так постепенно даже сам Саньжэнь Минъян почти забыл о том шаре.
Пока спустя сто лет какой-то маленький мальчик, бережно прижимая к груди кувшин с вином прошлой династии, легко и непринужденно не преподнес его ему.
После этого они стали названными друзьями. Саньжэнь Минъян и Хэ Пинъань никогда не соблюдали строгих правил ученичества и наставничества — дни напролет они проводили вместе за распитием вина и беседой. Пинъань был всего лишь ребенком, однако Саньжэнь Минъян без малейших колебаний обучал его пить вино, благодаря чему у мальчика развилась отменная выносливость к хмельному. Если бы Хэ Чжэн, отец Пинъаня, узнал об этом, его наверняка бы стошнило кровью от гнева.
Обучая Пинъаня, Саньжэнь Минъян лишь применял индивидуальный подход и направлял его шаг за шагом.
Хотя этот мальчик не преуспел ни в цитре, ни в шахматах, ни в каллиграфии, ни в живописи, его руки обладали поразительной сноровкой. Самим тем фактом не будучи осведомлен, Пинъань уже успел попробовать воссоздать своими руками все без исключения предметы, описанные в разделе Трактата Мо Цзы о механизмах.
Это привело Саньжэня Минъяна в крайнее изумление. Обыкновенному человеку, чтобы постичь ремесло механизмов, непременно требовалось вначале досконально уяснить принципы, заучить Трактат Мо Цзы наизусть так, чтобы от зубов отскакивало, и лишь затем постепенно делать выводы и пытаться постичь сокровенную суть. Без десяти лет упорного труда было невозможно овладеть этим искусством в совершенстве и уметь на основе одного примера находить решения для множества других.
Хэ Пинъань же, не ведая ни малейших теоретических основ, неизменно безошибочно улавливал саму суть вещей. В результате его изучение Трактата Мо Цзы шло ровно наоборот по сравнению с остальными: сначала он создавал готовый предмет своими руками, а уже потом принимался читать те своды правил и предписаний.
Так Хэ Пинъань провел на Горе Моцзы целых семь весен и зим, выросши из восьмилетнего мальчишки в пятнадцатилетнего юношу. На праздники он всё еще наведывался домой, но одно за другим искусно созданные механические диковинки приводили его в абсолютный восторг, хотя Се Цзыюй время от времени все же принуждал его заучивать Трактат Мо Цзы наизусть...
Время текло незаметно, капля за каплей.
Как прекрасно гласит одно стихотворение:
Весною — сотни цветов, осенью — луна,
Летом — прохладный ветер, зимою — снег.
Если на сердце нет суетных забот,
То это и есть лучшие дни для человека.
Пожалуй, именно этими строками можно охарактеризовать все детство Пинъаня.
Вслед за тихим и безмятежным детством неминуемо должно было прийти время юношеских странствий.
Иначе как бы ему довелось встретить того самого человека?
http://bllate.org/book/30548/3724394
Готово:
