Итак, Пинъань был оставлен на попечение Саньжэня Минъяна, и теперь я, как автор, могу вздохнуть спокойно.
Рассказав историю одного ребёнка, перейдём к истории другого.
На этот раз мы перенесёмся на четыре года вперёд, когда Лу Чэню исполнилось шестнадцать лет. Чтобы читатели постепенно смогли понять нынешнее положение этого юноши, мы взглянем на него со стороны случайного прохожего.
Бачжа был всего лишь мелким командиром в Племени Хэншань.
Сейчас он стоял у входа в шатёр Лу Чэня в ожидании, держа в руках голову главного вождя.
В юго-восточном регионе тянулись бесчисленные крутые горы, и зачастую, захватив какое-нибудь горное селение, Лу Чэнь оказывался не в силах удержать его.
Единственным способом удержать селение было полностью перерезать его коренных жителей, после чего можно было справиться силами нескольких десятков верных людей.
Поэтому, когда войска Лу Чэня подошли к стенам селения, вождь Племени Хэншань покончил с собой и приказал Бачжа отнести его собственную голову в знак капитуляции, чтобы спасти от гибели всё племя.
Глядя на восемнадцать голов, вивеших снаружи шатра, Бачжа с горькой иронией подумал, что девятнадцатая голова прибудет к ним сама.
Когда вождь покончил с собой, Бачжа не испытал ни капли жалости. Всё, что у него осталось — это ненависть. Ненависть к собственной слабости.
Изначально он собирался забрать остатки воинов и биться насмерть до самого конца, но теперь он передумал.
Он хотел, подобно Цзин Кэ, с головой вражеского военачальника лично убить Лу Чэня.
— Военачальник, входите.
Бачжа расправил плечи, а спрятанный за пазухой кинжал придавал ему смелости. Войдя в шатер, Бачжа впервые воочию узрел Лу Чэня, чьё имя наводило ужас на двадцать три племени Юго-Востока.
Закутанный в широкий чёрный меховой плащ, он казался очень худым. В нём не было той крепкой выносливости горцев, а лицо было бледнее бумаги.
В Лу Чэне было нечто такое, чего Бачжа ещё никогда не встречал: при внешне юном возрасте он держался невероятно солидно. В его болезненно-бледных чертах сквозило грозное могущество, в котором смешались чистота и превратности судьбы. Брови взмывали к вискам, глаза сияли подобно звёздам, переносица была прямой, а тонкие губы, казалось, никогда не умели улыбаться.
В этот момент Лу Чэнь практиковался в каллиграфии. Занятия каллиграфией на рассвете были одним из немногих его увлечений. Когда он только прибыл на Юго-Восток, повсюду гремели мечи, царила всеобщая паника, и порой даже не удавалось раздобыть приличный набор для письма. И лишь теперь, обретя собственные земли и немного наладив жизнь, он смог позволить себе обзавестись всем необходимым.
Однако у Лу Чэня была странная привычка: он никогда не пользовался тушью, а просто макал кисть в чистую воду и писал на бумаге. Советники неизменно приходили в полное недоумение, видя, как он молча выводит иероглифы целый день, после чего толстая пачка рисовой бумаги высыхала и выглядела так, будто на ней ничего и не было написано.
— Командир Бачжа прибыл, — не поднимая глаз, равнодушно произнес Лу Чэнь.
Видя его беспечность, Бачжа подумал: лучше покончить с этим одним ударом. Он сделал шаг вперед: — Голова моего вождя — в дар перед вами. — С этими словами он одной рукой поддержал деревянный ящик, а другой незаметно извлек из-за пазухи кинжал.
Внезапно плечо его отяжелело, и тело само собой тяжело рухнуло на землю.
Неизвестно откуда появившиеся стражники навалились на племена Бачжа, прижимая его к полу.
Лу Чэнь опустил кисть, и его белая рука скрылась в широком черном рукаве.
Шаг за шагом он подошел к Бачжа и присел на корточки. Взял упавшую на землю голову и принялся ее внимательно разглядывать.
— Знает ли командир Бачжа, что самое главное для убийцы? — играя с головой, спросил Лу Чэнь.
Бачжа поднял голову, яростно уставился на этого человека и промолчал.
— Решимость умереть, — ответил Лу Чэнь. — Будь я на месте командира, я бы непременно вцепился в этих двоих стражников, и даже если бы руки были скованы, перегрыз бы им глотки. Даже если бы мою голову прижали к земле, я бы выхватил кинжал и оросил всё кровью на сто шагов вокруг, заставив противника измазаться в моем мясе и вони. Но я бы ни за что не пал на колени перед врагом подобно вам, попусту растратив великолепную голову вождя.
Досказав всё это, Лу Чэнь по-прежнему оставался бесстрастным. Казалось, это покушение вовсе не имело к нему никакого отношения, и он всего лишь давал беспристрастную оценку.
Присев перед Бачжа, Лу Чэнь позволил тому хорошенько рассмотреть себя. Лицо явно принадлежало юноше, но в то же время в нем сквозила бездонная мрачность. Словно заметив взгляд Бачжа, Лу Чэнь внезапно поднял до того опущенные глаза, и в них блеснул яркий свет.
Бачжа холодно хмыкнул: — Будь у тебя смелость отпустить меня еще раз, поглядел бы я, сумел ли я убить тебя или нет.
Уголки губ Лу Чэня дрогнули, и он неожиданно улыбнулся.
Бачжа предвидел множество исходов: например, что Лу Чэнь придет в ярость и притащит его на плаху, или продолжит говорить в своей бесстрастной, двусмысленной манере...
Но он никак не ожидал, что Лу Чэнь вдруг улыбнется.
Улыбка длилась лишь мгновение, после чего лицо вновь обрело прежнее выражение.
Но даже это мгновение заставило сердце содрогнуться. Бачжа не мог точно сказать, сколько различных эмоций сплелось в той улыбке; он лишь внезапно заметил под правым глазом Лу Чэня едва заметный шрам от клинка — хотя это был шрам, он удивительно походил на родинку под глазом красавицы, еще сильнее подчеркивая прекрасную форму его глаз.
— Я непременно отпущу командира, иначе зачем мне было говорить с ним о стольком? — Лу Чэнь взмахнул рукавом и удалился. — Надеюсь лишь, что в следующий раз командир явится сюда со всеми своими людьми, и каждый из них будет полон решимости умереть и обагрить кровью сотню шагов.
Отпустив Бачжа, советник Линь Чжунфу подошел к Лу Чэню.
— Военачальник, почему вы отпустили его и даже прибегнули к хитрости, подталкивая к вражде с нами?
— Верно, нужно не только заставить его враждовать с нами, но и в нужный момент проиграть ему. В течение следующих полугодия все крупные и мелкие сражения мы должны проигрывать.
Линь Чжунфу нахмурился и долго размышлял: — Мне непонятно: какой ни возьми расчет военачальника, в этом плане больше вреда, чем пользы. Если бы сегодня мы покорили Бачжа, весь Юго-Восток оказался бы под вашей властью. Если же мы будем проигрывать сражения полгода подряд, военачальник, судя по всему, лишится половины своих земель.
— Потерять половину — это еще мягко сказано, — равнодушно бросил Лу Чэнь.
— Тогда... Я действительно не понимаю, прошу военачальника просветить меня.
— Разве ты не советник? Коль не понимаешь, подумай как следует сам. — С этими словами Лу Чэнь махнул рукой, веля ему удалиться.
Возможно, из-за привычки, выработанной с детства, Лу Чэнь не любил раскрывать свои замыслы никому, включая собственных советников.
Он подошел к висевшей в шатре карте и принялся подсчитывать, сколько земель он потеряет за эти полгода.
Какая-то девочка украдкой, на цыпочках, проскользнула в шатер Лу Чэня, стражники по обе стороны даже не стали ее останавливать. Заглянув внутрь и увидев, что Лу Чэнь целиком поглощен изучением карты, она задумала напугать его.
Крадучись приблизившись сзади, она неожиданно хлопнула Лу Чэня по плечу.
Тот испуганно вздрогнул и резко обернулся.
Девочка уже собиралась посмеяться над ним, но, встретившись с его взглядом, замерла —
Это был взгляд человека, жаждущего убивать. Острый, как у ястреба, с леденящим блеском.
А меч на поясе Лу Чэня уже наполовину выскользнул из ножен.
Разглядев девочку, Лу Чэнь умерил свой взор и вернул меч в ножны.
— Сяомань, впредь не пугай меня так.
— Ох... ладно. — Девочка все еще была ошеломлена.
— У меня очень сильная привычка к самообороне, я ведь мог и случайно прикончить тебя.
— ...Поняла.
Девочка изначально хотела лишь пошутить над Лу Чэнем, но никак не ожидала, что все обернется столь неловко, поэтому поспешно сбежала.
Девочка по имени Сяомань приходилась Лу Чэню законной женой.
Читатели, пожалуй, изумятся: откуда у Лу Чэня уже появилась жена?
Все началось полгода назад.
Звали ее Фу Сяомань. Она была единственной дочерью Фу Чжэньюаня, который к тому моменту уже провозгласил себя правителем Юго-Востока.
Фу Чжэньюань происходил из лесных разбойников и десять лет назад единолично захватил Юго-Восток, прозвавшись Юго-Восточным Ваном.
В те времена при дворе по-прежнему властвовали евнухи, и Лю Хуайдэ был настолько поглощен придворной борьбой, что едва успевал справляться со своими делами — разве мог он выдержать еще и масштабный мятеж на Юго-Востоке? В итоге императорским указом Фу Чжэньюань был официально назначен Юго-Восточным Ваном в знак умиротворения.
С тех пор на Юго-Востоке то и дело вспыхивали междоусобицы между крупными и мелкими племенами, но никто не осмеливался соваться в владения Фу Чжэньюаня, и он по праву считался главным среди двадцати трех племен Юго-Востока.
Фу Сяомань была его единственной дочерью, неудивительно, что ее баловали до безумия.
В тот день Фу Сяомань услышала, что на горе Лантоушань сражаются два отряда, и в ней взыграла любознательность. За всю свою жизнь она еще ни разу не видела настоящих битв.
Тайком прихватив с собой служанку, она сбежала к горе Лантоушань.
На поле боя все меняется мгновенно. Изначально Фу Сяомань просто хотела посмотреть на зрелище, но никак не ожидала, что ее затянет в самый центр сражения.
Стоя на возвышении, Лу Чэнь окинул взглядом окрестности: он уже окружил вражескую армию и теперь лишь сужал кольцо окружения для окончательного уничтожения.
Вдруг он заметил в самом центре вражеских рядов яркое алое пятно, столь выделявшееся среди серых доспехов неприятеля.
Какая-то девушка в красных шелковых одеждах металась по полю боя. Удивительно, подумал он, по наряду она явно из богатой семьи, почему же ее занесло на эту войну? Среди зажатых в тиски, словно загнанные звери, врагов ее наверняка забродят по ошибке уже в самое ближайшее время.
Впрочем, его это не касалось — Лу Чэнь лишь велел продолжать штурм, чтобы спустя полчаса пробить в гонг и завершить битву.
— Военачальник! — прискакав на быстром коне, окликнул его Линь Чжунфу. — Дочь Фу Чжэньюаня угодила в окружение врага!
Лу Чэнь нахмурился: Фу Чжэньюань контролировал большую часть Юго-Востока, и если его дочь погибнет в разгар сечи, он непременно обратится против них. Сейчас же для него было не время заводить такого врага.
Но девушка вот-вот должна была погибнуть. — Чжунфу, что нам делать? — спросил Лу Чэнь.
Линь Чжунфу ответил: — Единственный выход сейчас — разорвать кольцо окружения и рассеять врагов, тогда у дочери клана Фу останется крошечный шанс на спасение.
— Невозможно. — Он, Лу Чэнь, столько дней сражался с неприятелем у горы Лантоушань и теперь, когда победа была близка, разве мог он отпустить врага ради какой-то девчонки?
Мысленно выругав эту дочку Фу за то, что все испортила, Лу Чэнь вскочил в седло, вскинул длинное копьё и ринулся в гущу вражеского строя.
— Военачальнику ни в коем случае нельзя! — попытался остановить его Линь Чжунфу.
Ни в коем случае? А разве был другой способ, кроме как прорубаться самому? К тому же, даже если бы не удалось спасти девицу, он смог бы заявить Фу Чжэньюаню, что лично бросился в неприятельский лагерь и сделал всё возможное. Тогда тому было бы не в чем его упрекнуть.
Фу Сяомань сидела на земле, не в силах подняться — убегая от конских копыт, она металась из стороны в сторону и подвернула ногу. Теперь она проклинала себя за безрассудство и за то, что ленулась как следует овладеть боевыми искусствами. Ее алое платье утопало в грязи, а копыта лошадей то и дело норовили раздавить ее.
Вдруг она услышала прямо перед собой грозные звуки жестокой резни.
Подняв взгляд, она увидела мчащегося к ней военачальника на вороном коне и в черных одеждах, с длинным копьем наперевес.
Каждый удар копья уносил человеческую жизнь, а земля вокруг была залита кровью и усеяна ужасающими обрывками тел.
В считанные мгновения этот военачальник оказался прямо перед Фу Сяомань, а позади него остались лежать трупы сотни зарубленных врагов.
Фу Сяомань задрала голову, глядя на этого человека: его щеки были забрызганы кровью, а во взгляде сквозила зловещая мрачность.
— В седло, — холодно бросил он.
Фу Сяомань остолбенела: с самого детства все вокруг улыбались ей и ходили перед ней на цыпочках, откуда было взяться такому обращению?
Не успела она опомниться, как военачальник схватил ее за руку и рывком затащил на коня.
А затем снова бросился в сечу.
Фу Сяомань сидела перед грудью этого военачальника, и хотя вокруг то и дело проносились враги, все они неизменно находили смерть на острие его копья. И пусть ее одежда пропиталась брызгами чужой крови, на душе у нее было удивительно спокойно. Она сквозь одежду ощущала его ровное дыхание — легкое, совершенно не испуганное посреди бесчисленных неприятельских полчищ.
Устроив Фу Сяомань в безопасном месте, военачальник больше не обращал на нее внимания и занялся подсчетом потерь.
Из разговоров окружающих Фу Сяомань узнала, что этим военачальником был Лу Чэнь. Тот самый Лу Чэнь, способный средь тысяч воинов играючи добыть голову вражеского полководца.
Постепенно стемнело, а Фу Сяомань все еще сидела в окровавленном и измазанном грязью наряде, дрожа от холода на ветру.
Закончив дела, Лу Чэнь направился к ней. Видя ее жалкий вид, он тяжело вздохнул, снял собственный черный плащ и накинул ей на плечи.
— Чжан Ян, спустись к подножию горы и купи женской одежды, — отдал он приказание подчиненному.
Укутавшись в плащ, Фу Сяомань прислонилась к дереву. В обычное время, если бы кто-то отнесся к ней столь пренебрежительно, она бы давно рассвирепела. Но сейчас она испытывала лишь радость от того, что этот внешне холодный человек на самом деле проявил о ней такую заботу.
Правда, сама Фу Сяомань не догадывалась, что Лу Чэнь всего лишь опасался гнева Фу Чжэньюаня, если тот увидит свою дочь возвратившейся в столь неприглядном виде.
Одежду принесли, но переодеть ее в военном лагере было совершенно негде. Фу Сяомань смущенно посмотрела на Лу Чэня, в то время как окружавшие их воины открыто ухмылялись.
Не найдя иного выхода, Лу Чэнь был вынужден отвести девушку в свой собственный шатер.
— Здесь есть вода и бодья, госпожа может вымыться и переодеться, а переночевать останется в этом шатре. Завтра на рассвете я отправлю людей проводить вас домой.
— А... а что будешь делать ты?
— Для меня найдется другой шатер.
Фу Сяомань густо покраснела — это был первый раз в ее жизни, когда ей довелось ночевать в мужских покоях.
Однако, сколь бы сильным ни было смущение, любопытство пересилило, и Сяомань не удержалась от желания изучить убранство комнаты Лу Чэня.
Впрочем, ничего особенного там не оказалось, кроме крайней аскетичности. В шатре находились лишь самые необходимые предметы быта. Единственным непривычным дополнением служили две кисти и толстая стопка помятой рисовой бумаги — судя по всему, на каждом листе множество раз выводили что-то чистой водой.
— Какой же этот тип скряга! — пробормотала она себе под нос, как вдруг в шатер вошел еще кто-то.
Оказалось, что это была отбившаяся от нее сегодня служанка Сяоцю.
Увидев Фу Сяомань, Сяоцю со слезами бросилась ей на шею: — Я думала, что больше никогда не увижу госпожу!
Сяомань и Сяоцю формально были госпожой и служанкой, но выросли вместе и ладили как родные сестры.
— Как ты меня отыскала?
— Меня разыскали люди военачальника Лу.
— А он, оказывается, заботливый... — на устах Сяомань невольно заиграла легкая улыбка.
— Госпожа ведь неравнодушна к военачальнику Лу! — едва войдя и заметив, как Фу Сяомань задумчиво вертит в руках кисть и бумагу Лу Чэня, поддразнила ее Сяоцю с улыбкой.
Сяомань как раз погрузилась в свои мысли, как вдруг ее застали врасплох. Ее щеки мгновенно вспыхнули ярким румянцем: — Ах ты девчонка, больно языкастая!
— Да я смотрю, госпожа и военачальник Лу отлично подходят друг другу! — уворачиваясь от ударов Сяомань, продолжала острить Сяоцю. — Госпожа ведь повидала немало вождей из разных селений, все они — сплошные амбалы! А по мне, так внешность военачальника Лу как раз под стать моей госпоже!
— Прекрати нести чушь! — Лицо Фу Сяомань покраснело так, что на него было страшно смотреть.
Фу Сяомань действительно питала симпатию к Лу Чэню, хотя толком не могла объяснить почему. Ей просто казалось, что он отличается от остальных: в нем не было ни грубости, ни удали горцев, но зато присутствовала особая холодная собранность. Ведя полную опасностей разбойничью жизнь средь огня и воды, он при каждом движении сохранял удивительное изящество.
Фу Сяомань выросла в горах и привыкла видеть лишь прямолинейных, буйных мужиков. Ей исполнилось семнадцать, и по всем меркам пришло время выходить замуж; отец не раз сватал ее за сыновей знатных местных семейств — среди них попадались и смазливые, и смекалистые юноши, но даже самые красивые обладали лишь заурядной широкоглазой красотой, а их доблесть сводилась к мелким стычкам между горными селениями. Подобного же Лу Чэню человека она не встречала никогда. Его красота, разумеется, бросалась в глаза, но была чрезмерно хрупкой, а болезненно-бледное лицо в сочетании с худощавой фигурой вовсе не отвечало вкусам горцев. Что же до сочетания ума и доблести, то если горцы предпочитали перед схваткой назвать свои имена и биться один на один, склонность Лу Чэня наносить внезапные удары главными силами до того, как враг успеет опомниться, можно было назвать разве что коварством.
Но Фу Сяомань без памяти нравилась сама манера Лу Чэня держаться. Ей часто казалось, что этот мужчина словно журавль среди стаи куриц. Рассматривая исписанные им листы бумаги со слабыми высохшими следами, она думала: как может человек, изо дня в день делящий с оравой грубых вояк жизнь захватчиков и разбойников, обладать столь утонченным нравом?
Конечно же, Фу Сяомань не знала, что с детства Лу Чэня воспитывали как истинного императора, и его врожденные манеры были истинно сыновьими манерами Сына Неба.
Дальнейшие события развивались легко и непринужденно.
Фу Сяомань слезно выпросила у отца позволения выйти замуж за Лу Чэня, и Фу Чжэньюань дал свое согласие.
Этот Юго-Восточный Ван привык действовать с размахом — он тут же отправил людей с подарками, требуя, чтобы Лу Чэнь явился к нему, совершенно упустив из виду, что сам Лу Чэнь пока еще ничего об этом не знает.
Впрочем, в глубине души он искренне считал, что согласие выдать дочь за Лу Чэня было для того величайшей честью, и тот должен пасть ниц в знак благодарности.
Фу Сяомань подсознательно тоже так думала, но по мере приближения этого дня ее стали одолевать сомнения.
Поэтому она тайком увязалась за сватом, желая лично узнать мнение Лу Чэня.
— Если я не мила Лу-лану...
В шатре Лу Чэня Фу Сяомань снова увидела его. Ее прежняя дерзость перед этим человеком испарилась без следа, и она решила поступиться гордостью, чтобы прямо спросить, любит ли он ее.
Она хотела лишь услышать ответ, полагая, что если он ее не любит — то пусть так... Но едва слова сорвались с губ, слезы хлынули из глаз неудержимым потоком.
Фу Сяомань опустила голову, но не могла сдержать плача. Ей захотелось бежать — она не желала, чтобы любимый человек видел ее в таком виде.
Лу Чэнь молча смотрел на нее, протянул руку и стер с ее щек слезы.
Тихо промолвил: — Разумеется, ты мне нравишься.
Сяомань подняла голову и встретилась взглядом с улыбкой этого мужчины.
Она никогда прежде не видела, чтобы он улыбался, и не подозревала, что в улыбке он может быть так прекрасен. Строгие черты его лица в этот миг смягчились, брови изогнулись дугой, миндалевидные глаза сияли, а белые зубы и алые губы тронула легкая усмешка...
Влюбиться в человека и обнаружить, что он отвечает тебе взаимностью — такое случается раз на миллион.
Поэтому в тот день Фу Сяомань чувствовала себя самой счастливой на свете.
Она обнимала улыбающегося ей Лу Чэня, смеясь и плача одновременно.
Вот только Фу Сяомань не знала одного.
Быть может, из-за детских травм Лу Чэнь улыбался лишь тогда, когда испытывал злость.
И чем сильнее была его злость, тем прекраснее становилась его улыбка.
http://bllate.org/book/30548/3724390
Готово:
