Говоря об этом, Фу Ишэн заметил:
— Я вчера, когда был в Монастыре Баоцы, слышал, что они только что получили крупную сумму денег и собираются взяться за ремонт благотворительного приюта.
Фу Чжочжи, стоило ему обрадоваться, любил тратить деньги, и, услышав это, заявил:
— Тогда отправь их на перезолочение статуй Будды или на починку буддийского зала, а на худой конец — отдай старому лысому ослу на карманные расходы. Глядишь, он и впрямь дожил до того возраста, когда пора возвращаться к мирской жизни и заводить жену.
Монастырь Баоцы за эти годы благодаря разносторонней поддержке богача Фу уже давно преобразился и совсем не нуждался в реставрации или обновлении, но ведь деньги-то были не его собственные — так какая разница, как их транжирить? Фу Ишэн сложил руки перед грудью и бойко произнес:
— Смилуйся, Будда! Кстати, вчера я столкнулся с тем самым паломником. Он так таинственно закутался в капюшон и шарф, но судя по телосложению — совсем подросток. Ходит легко, по привычке придерживая бок в районе пояса, как при ношении ножа.
Фу Чжочжи предположил:
— Должно быть, это Ши Гуань, который крутится возле А Гуня.
Что касалось наблюдателя Тань, этот господин обладал собственными источниками новостей, так что Фу Ишэну оставалось лишь немедленно поднять большой палец и польстить:
— Пожертвовать средства приюту и помочь сиротам — дело благородное, но наблюдатель Тань делает это тайком. Какая же у него чистая, словно луна в облаках, душа, какая благодать!
Фу Чжочжи уставился на кусок белого атласа в своей руке и с издевкой фыркнул:
— Он — евнух на императорской службе. Если добрая слава о нем распространится, это лишь вызовет лишние подозрения. К тому же в его руках Завод по расследованию дел, и каждый считает его цепным псом. Было бы только хуже, узнай окружающие, что он способен на сострадание.
Фу Ишэн протянул «о-о-о», подумав, что в этом тоже был свой резон.
Раздался приближающийся топот ног, в дверь постучали, и голос извне доложил:
— Молодой господин, князь просит вас вернуться в Поместье князя Цинь, говорит, есть дело для обсуждения.
Фу Чжочжи невольно втягивал носом аромат белого атласа, но увы — от него разило лишь лилиями, которыми ароматизировали комнату в постоялом дворе, а вовсе не привычным для Тань Юня благовонием чайных листьев Лунцзин с молочным оттенком орхидеи. Пребывая в скверном расположении духа, он даже не повернул головы и бросил:
— Передай, что я сдох на улице, а если хочет повидаться — пусть катится к черту.
— Слушаюсь. — Человек за дверью удалился.
Фу Ишэн любовался одержимым видом Фу Чжочжи и честно вынес вердикт:
— Разве вы не находите, что от этого наблюдатель Тань станет лишь пугаться?
— Да храбрости у него хоть отбавляй, — недовольно и без всяких сил глядя на белый атлас, пробормотал Фу Чжочжи. — К тому же он и не подозревает, что я — это я.
Фу Ишэн искренне переживал:
— Но ведь и у наследного князя Цинь репутация… мягко говоря, своеобразная.
Фу Чжочжи оборвал его за болтовню:
— Какое отношение моя репутация имеет к нему?
Он поистине обладал демонической красотой: даже в хмуром и косом взгляде сквозило какое-то холодное, пронзительное очарование. Фу Ишэн, глядя на это лицо и мысля, что все еще можно исправить, принялся тереть подбородок и произнес:
— Юноши с мягким нравом всегда пользуются любовью окружающих. Пусть ваш характер совсем иной, зато это ваше личико — просто смертельное оружие! Прикинулись бы пай-мальчиком, и даже если бы не вышло задуманного, завести крепкую дружбу куда лучше, чем то, что есть сейчас. Взять хотя бы Второго молодого господина — он ведь еще недавно с наблюдателем Тань любовался цветами сливы на снегу.
— То был не я. — Фу Чжочжи прижался кончиком носа к белому атласу и хмуро протянул: — И я не позволю ему приближаться.
Подумать только, а ведь сегодня человека похитили вовсе не вы! — мысленно съязвил Фу Ишэн и добавил:
— Наблюдатель Тань отправился на прогулку с Вашим Величеством. Давайте не будем за ними тащиться, глаза только мозолить.
Глаза Фу Чжочжи, должно быть, были отлиты из железа, иначе он бы ослеп давным-давно. Спрятав кусок белого атласа обратно в рукав, он поднялся со словами:
— Пойдем в Пьянящий сон.
Пьянящий сон представлял собой веселый дом, где можно было найти как куртизанок, так и мальчиков-слуг. Внутри располагалась злачная пещера под названием Птичья клетка, где счет золоту шел на миллионы лянов, а порой там устраивались и весьма затейливые представления.
Фу Чжочжи приходил туда исключительно ради зрелища: в процессе он не брал себе компаньонов, а после не искал никого, чтобы выплеснуть страсть. Он был самым обычным зрителем, однако от начала и до конца сохраняло спокойное выражение лица, не выказывая ни малейшего волнения, и невозможно было понять, нравится ли ему происходящее или доставляет удовольствие.
Фу Ишэн, будучи мужчиной целомудренным и благовоспитанным, с тревогой уговаривал:
— Хозяин, если наблюдатель Тань узнает, что вы ходите в столь непотребные места и глазеете на непотребные представления, разве он не разозлится?
— […] — Фу Чжочжи приложил два соединенных пальца ко лбу Фу Ишэна. — Ты вроде не в жару.
— Беседы о несбыточном в жару не нуждаются, а вы — безнадежный трус, — отважно высказал наставление Фу Ишэн, но тут же был схвачен за шиворот, прижат к заднему окну и выкинут наружу пинком под зад.
Стоял день Праздника фонарей, иссушенный свирепыми порывами зимнего ветра. Время летело птицей, и вот наступило пятнадцатое число.
Ближе к вечеру Тань Юнь находился во дворце Цяньхэ, составляя компанию Императору за поеданием юаньсяо. Эти круглые шарики лепили из тонкого теста на клейкой рисовой муке, начиняя сладкой массой из сахара, османтуса и грецких орехов. Выглядели они аппетитно и празднично, но лакомство это было приторным и тяжелым, так что много не съешь. Управившись с тремя штуками из своей пиалы, он отложил ложку, и подавальщик еды тут же унес посуду.
Император продолжал трапезу, а распорядитель дворца Цяньхэ Сюэ Ин стоял рядом, рассказывая ему забавные истории из жизни простого народа. Тем временем снаружи передали весть: из Дворца Юнъань прибыли с вопросом о здравии.
Во Дворце Юнъань проживала благородная супруга Шу, и этот визит означал желание пригласить Императора разделить с ней праздник.
Император молча ел юаньсяо, словно не расслышав слов, и Тань Юнь вышел наружу, чтобы дать ответ.
Сегодня было пятнадцатое число, поэтому все придворные дамы и евнухи носили наряды с узорными круглыми вышивками с фонарями. Чжоу Чжу в одеянии цвета крови юности стоял у подножия ступеней, непринужденно беседуя с дежурным евнухом императорского круга — тот вел себя весьма дружелюбно. Услышав за спиной окрик «наблюдатель Тань», оба умолкли и разом обернулись.
Тань Юнь переступил порог храма. На нем был легкий халат еседо небесно-голубого оттенка, а белыи пояc из нефрита плотно обхватывал узкую талию. Холодный ветер теребил полы одежды, и при каждом шаге из-под подола проступал изящный узор из бирюзовой дымки и облаков. Предстала картина поистине утонченного, похожего на нефрит человека. Чжоу Чжу чуть приподнял веки, взбежал на две ступеньки вверх и с улыбкой произнес:
— Седьмой дядя.
Чжоу Чжу приходился приемным сыном Главному евнуху Хэ из Директории ритуалов. С тех пор как в двенадцатом лунном месяце благородная супруга Шу вошла во дворец, его перевели во Дворец Юнъань на должность главного евнуха. Главный евнух Хэ был старшим братом Тань Юня, а потому, хотя Чжоу Чжу был старше Тань Юня почти на полгода, по возрастной иерархии он приходился ему племянником.
Дежурный евнух почтительно отступил назад. Тань Юнь, стоя на ступенях, произнес:
— Его Величество занят трапезой, а ночью еще предстоят государственные дела. Возвращайтесь.
Поскольку он, судя по всему, только что поел горячего, его щеки слегка порозовели, а губы казались ярче обычного, словно тронутые румянами. Чжоу Чжу нахально разглядывал его, а затем, опустив свои ласточкины глаза и растянув губы в улыбке, протянул:
— Праздник на дворе, Седьмой дядя. Освободитесь попозже вечером, составьте мне компанию…
Хлоп!
Придворная стража, стоявшая на дежурстве у дворца Цяньхэ, глядела прямо перед собой, делая вид, что ничего не замечает.
От удара голову Чжоу Чжу отбросило в сторону, а в ушах зазвенело. Пусть внешность Тань Юня была столь изнеженной, с детства приученный натягивать тугие луки, он обладал отнюдь не слабым ударом. Прошло уже несколько лет с тех пор, как он проделал путь от простого евнуха в Управлении императорских построек до приемного сына Главного евнуха Хэ, но пощечину за все это время он получал впервые. Впрочем, возвращая голову в исходное положение, он выглядел совершенно невозмутимым.
— Седьмой дядя, ну и норов же у вас, — с искренней улыбкой произнес он. — Не хотите со мной возиться — так и сказали бы, зачем же распускать руки?
http://bllate.org/book/30399/3705995
Готово:
