Раннее утреннее солнце освещало потрепанную вывеску закусочной под открытым небом у переправы на реке Цзялинцзян. Заведение носило название «Хэхе цзюсы», и четыре истерзанных иероглифа трепетали на речном ветру. Закусочная была небольшой, обстановка — скромной, но торговля шла бойко. У переправы всегда многолюдно, однако лодок плавало мало: в нынешние времена любой челн норовили реквизировать для нужд армии. Желающих переправиться скопилось немало, и дела в закусочной шли отлично.
Сяо Хэ была дочерью хозяина трактира. Пока она мыла миски, её взгляд снова и снова украдкой пал на юношу в чёрном, сидевшего за крайним столиком в восточной части террасы. Это был странный молодой человек. Он приходился сюда каждый день, заказывал еду, а затем целыми днями пил чай. Вот уже полмесяца он появлялся здесь едва ли не ежедневно, но садиться на лодку и переправляться на другой берег даже не пытался. Сяо Хэ находилась в том возрасте, когда юные сердца неизбежно полнятся романтическими грёзами, а воображение бьёт ключом. Поведение этого юноши поневоле заставляло девушку примерять всё происходящее на себя: пусть она и не красавица, зато молода. Сам же юноша, хотя писаным красавцем не назовешся, обладал чистой кожей и узкими глазами; когда он прищуривался, глядя на кого-нибудь, в этом взгляде крылась особая, заставляющая сердце биться чарующая сила.
Юноша в чёрном прекрасно знал, что эта заурядная девчонка пялится на него с утра до вечера. Ему вовсе не улыбалось терпеть чьи-то взгляды по пять-шесть часов кряду, но деваться было некуда — он ждал человека. Ждал потому, что собственный учитель преподнес его в дар этому человеку в качестве простого слуги. Тот самый человек оскопил его учителя, но учитель при этом боготворил обидчика, почитая словно божество. До этого момента кумиром для самого юноши был его наставник: он искренне считал учителя утончённым человеком, несмотря на то, что тот промышлял похищением женских сердец. Впрочем, подобно изысканному вору среди прочих жуликов, юноша верил, что между ворами существует пропасть. Наставник, промышляя своими тёмными делами, никогда не принуждал ни одну из женщин насильно. Каждая ночь, проведённая им с очередной красавицей, случалась по обоюдному согласию, и немало женщин после этого тосковали по нему по ночам.
Однако стоило учителю разок съездить в Сычуань, как его тут же кастрировали. И ладно бы только это — после увечья учитель вёл себя так, словно был готов распластаться в грязи у ног того, кто лишил его мужской силы. Он даже не пожалел своего единственного ученика, обучавшегося у него больше десятка лет и ещё толком не вышедшего в люди, отдав парня в слуги новому господину. Когда ученик поинтересовался у наставника, почему бы тому самому не прислуживать новому хозяину, учитель с предельно серьёзным видом покачал головой и ответил, что так нельзя: с его печально известной репутацией в будущем, если кто-нибудь его узнает, разве это не запятнает его безупречное имя? Услышав такое, юноша едва не задохнулся от возмущения, ведь учитель всегда гордился тем, что пользуется прекрасной репутацией среди похитителей женских сердец.
И вот, пока учитель предавался посту, молитвам и чтению сутр, сам юноша — отчасти из любопытства, а отчасти повинуясь воле наставника — явился на берег Цзялинцзяна к оговоренному месту, чтобы дождаться этого таинственного человека. Увидев вывеску закусочной, он долго не мог решить, плакать ему или смеяться. Говорили, что в день открытия этой забегаловки молодожёны как раз справляли свадебный пир, и местный нанятый грамотей шутки ради скомбинировал для заведения название из иероглифов гармонии и союза. Юноша в чёрном долго пялился на вывеску, прежде чем угрюмо усесться за стол, смутно догадываясь, что его будущий хозяин явно мастерски умеет портить людям жизнь.
Когда он вновь перевёл исполненный горькой обиды взгляд в сторону юга, то неожиданно заметил идущего издалека юношу в светло-желтых льняных одеждах. Хотя он еще не предполагал, какие отношения свяжут его с этим прохожим, парень невольно задержал на незнакомце взгляд. Тот приковывал к себе внимание не столько смазливым лицом, сколько неуловимым внутренним блеском: казалось, какую бы простую одежду он ни носил и сколь бы непринужденными ни были его манеры, они не могли скрыть его природную благородную стать. Даже Сяо Хэ ошеломленно выронила миску из рук и глуповато поднялась на ноги, провожая юношу глазами. Заметив, что тот приближается к закусочной всё ближе, она не смогла скрыть радостного сияния в глазах.
Молодой человек подошел прямо к юноше в чёрном, уселся напротив и с абсолютно невозмутимым видом взял со стола лежавший там паровой пампушка и надкусил его.
— Ты ведь Цинчуань, верно? А я — Фан Тинцзюнь.
Цинчуань приоткрыл рот. Он никак не ожидал, что человек, лишивший его наставника мужского достоинства и повергший учителя в столь истовое благоговение, окажется на редкость утонченным юношей, который, судя по виду, был младше его самого года на два-три.
Пока он хлопал глазами, приходя в себя, Фан Тинцзюнь уже пододвинул к себе чужую чарку и без малейшего стеснения приложился к кувшину с отменным вином Нюйэрхун.
— Откуда ты знаешь, что я Цинчуань? — мрачно уставился на него Цинчуань.
Его настроение упало ниже некуда: он-то рассчитывал оказаться в подчинении у какого-нибудь грозного и могучего великого мастера клинка, а вместо этого получил сопляка. Фан Тинцзюнь с улыбкой поднял чарку, и тут Цинчуань внезапно заметил, что у его нового хозяина поистине безупречные, удивительно красивые руки.
— Ты сидишь лицом на восток, а глаза всё время смотришь на юг — очевидно, поджидаешь кого-то с южного направления. Лицо твоё омрачено убийственным духом, а во взгляде затаилась угрюмость; значит, ждёшь ты вовсе не друга. При этом твой меч по-прежнему лежит в заплечном узле, так что на врага прибывший тоже не похож.
Глаза Фан Тинцзюня сузились под лучами солнца, золотистый свет озарял его красивую улыбку, делая его лицо донельзя чистым и безобидным. С мягкой улыбкой он продолжил:
— На перекус ты берешь паровые пампушки, что выдает в тебе уроженца северных земель. На вид тебе около двадцати лет, и ты предпочитаешь черные одежды. Я просто не могу представить, кто еще, кроме того самого прославленного северного похитителя женских сердец Ляо Сяо, которого я оскопил, мог прислать мне в слуги своего ученика по имени Цинчуань.
Цинчуань смотрел на Фан Тинцзюня и вдруг отчётливо понял, что этот чертовски миловидный паренек — настоящая хитрая лисица. Не оставалось ничего другого, как подняться и опуститься на одно колено перед Фан Тинцзюнем:
— Цинчуань приветствует молодого господина! Отныне я буду преданно следовать за вами повсюду. Коль молодой господин окажется в огне — Цинчуань подаст вам воды. Коль молодой господин упадет в воду — Цинчуань завопит о помощи!
Фан Тинцзюнь с улыбкой промолчал, продолжая сидеть на месте и неторопливо попивая вино из собственной чарки. Цинчуань простоял на коленях добрую половину дня, но хозяин так и не соизволил приказать ему встать. Перед закусочной то и дело шныряли прохожие, и каждый сгоралопытным любопытством косился на стоящего на коленях парня. Но больнее всего было выносить взгляды Сяо Хэ. Если человека свыше десятка дней подряд одаривают влюбленными взглядами, а потом вдруг начинают смотреть на него с открытым презрением, мало кто сможет сохранить душевное равновесие. Тем более что теперь Сяо Хэ взирала на Фан Тинцзюня с чистейшим благоговением. Она подходила к их столу уже дважды: в первый раз принесла тарелочку сушеной фасоли, а во второй — парочку чайных яиц. Когда она услышала ласковую, исполненную вежливой благодарности улыбку Фан Тинцзюня, ее щеки вспыхнули так ярко, будто к ним приложили два куска красной материи. Стоявший на коленях Цинчуань мысленно клял женщин за их ветреность: он-то просидел здесь почти полмесяца, но девушка не удостоила его и половиной стручка фасоли! Наконец, когда Цинчуань уже потерял надежду понять, до каких пор ему придется стоять на коленях, Фан Тинцзюнь внезапно поднялся со словами:
— Пойдем, лодка прибыла.
Цинчуань тут же вскочил на ноги. Он еще не успел толком растереть затекшие колени, как Фан Тинцзюнь уже легко запрыгнул на борт переправочного суднеца, и парню пришлось спешно кинуться следом.
Лодочник Ван Датоу уже собрался отталкиваться шестом от берега, как вдруг посмелывающий голос Сяо Хэ закричал: Подождите! Она торопливо подбежала к борту и сунула в руки Фан Тинцзюню бумажный сверток, глядя на него полными надежды глазами и тихонько спрашивая:
— Ты ведь еще вернешься?
Фан Тинцзюнь с улыбкой посмотрел на девушку и ответил:
— Наверное, не вернусь. Но я запомню твою сушеную фасоль, она была очень вкусной.
У Сяо Хэ в тот же миг покраснели глаза. Ван Датоу с силой уперся шестом в дно, и лодка отплыла от берега. Когда суденышко отнесло уже далеко, Цинчуань обернулся и увидел, что девушка всё еще стоит у самой воды.
— Она тебе нравится, верно? — с улыбкой спросил Фан Тинцзюнь у Цинчуаня.
— Молодой господин шутит, с чего бы мне нравиться такой дурнушке, — скривив уголки рта и помрачнев лицом, буркнул Цинчуань.
— Тогда почему ты ревнуешь? — прищурившись, поинтересовался Фан Тинцзюнь. На этот раз Цинчуань предпочел промолчать.
Лодка быстро добралась до противоположного берега. Цинчуань поинтересовался, куда теперь держит путь молодой господин, на что тот, немного подумав, бросил: тогда направимся в близлежащий город Дахо.
Когда они вошли в Дахо, солнце уже клонилось к закату. В те времена город находился в юрисдикции Южной Сун и представлял собой неприступную горную крепость, карабкающуюся по крутым склонам. У ворот досмотр шел с невероятной строгостью, и повсюду ощущалась зловещая атмосфера приближающейся бури, словно перед началом грозы в горах.
Цинчуань отыскал в городе самый крупный трактир под названием «Цзялин», где они и решили остановиться на ночлег. Бросив в номерах дорожные узлы и немного переведя дух, оба спутника спустились на первый этаж в общий зал поужинать. Несмотря на нависшую угрозу войны, трактир «Цзялин» процветал: здесь вовсю царила атмосфера мирной сытой жизни, и почти каждое место было занято посетителями. Цинчуань поморщился: проведя столько лет под крылом Ляо Сяо, он привык к изысканной пище и комфорту, и без крайней необходимости не стал бы довольствоваться малым. Тем более после полумесяца питания на уличных лотках ему нестерпимо хотелось отвезти душу за хорошим столом.
Пока он колебался, раздумывая, не отправить ли трактирного слугу принести еду прямо в комнату, к ним уже семенил мальчишка-половой. Сияя широкой улыбкой, тот почтительно произнес:
— Уважаемые господа, вон за тем столиком один гость просит вас составить ему компанию.
Парочка оглянулась и увидела, что у соседнего окна сидит молодой человек в роскошных одеждах и приветливо смотрит на них. Во всем огромном зале он занимал целый стол в одиночку, причем у самого окна — на лучшем месте. Цинчуань обратил внимание на его тонкие брови, удлиненные глаза и исполненные достоинства манеры. Пока он пытался сообразить, что к чему, Фан Тинцзюнь уже уверенно зашагал к тому столику.
— Благодарю вас, уважаемый гость, мы как раз ломали голову над тем, где бы присесть, — с улыбкой произнес Фан Тинцзюнь.
— Не стоит церемоний, я один всё равно не смог бы занять все четыре места. Если молодые господа не брезгуют, я заказал немало блюд, но палочки еще даже не касался. Не окажете ли честь составить мне компанию за чарочкой вина? — вежливо улыбнулся роскошно одетый юноша.
Фан Тинцзюнь без лишней скромности опустился на стул и рассмеялся:
— Тогда не смею отказываться от столь любезного приглашения.
Стоило ему сесть, как стоявший за спиной знатного юноши слуга тотчас же подступил ближе и наполнил чарку Фан Тинцзюня вином.
Цинчуаню же оставалось лишь замереть за спиной своего господина. Другой — слуга, и он — слуга; раз тот стоял за спиной хозяина, то и Цинчуаню волей-неволей приходилось занимать точно такое же положение. Он сглотнул слюну, глядя на роскошные яства, устилавшие стол, и в то же самое время мысленно посылал проклятия в адрес Фан Тинцзюня.
— Моя фамилия Ли, а имя — Бугэ. Не подскажете, как величать вас, уважаемый братец? — с неизменной улыбкой поинтересовался Ли Бугэ.
Услышав столь диковинное имя, Цинчуань едва не прыснул со смеху.
— Не смею называть себя братом, я зовусь Фан Тинцзюнь, моя фамилия — Фан.
— Фан... Тин... Цзюнь, — негромко повторил Ли Бугэ, словно пробуя на вкус эти три многозначительных иероглифа, а затем лукаво улыбнулся: — Тинцзюнь, Тинцзюнь... Интересно, ради кого же этот молодой господин остановит свой путь?
Ли Бугэ рассмеялся, а Фан Тинцзюнь с легкой улыбкой уставился на мерцающие огни рыбацких лодок посреди реки за оконной решеткой, оставив вопрос без ответа.
Ли Бугэ тотчас же сменил тему. Указав с улыбкой на блюда в центре стола, он произвел презентацию:
— Вы прибыли сюда издалека, измученные дорогой, и наверняка впервые оказались в Дахо. Позвольте мне без ложной скромности представить вам местную гордость. Вот это — свинина со сладкой грушей. Название простое, но даховские груши славятся на весь мир: они хрустящие и сладкие, а в блюдах дают удивительную свежесть и утонченность.
Затем он указал на другое, крайне изысканное и яркое блюдо:
— А это куриное филе с бамбуковыми грибами-чжусун. Вообще-то это блюдо родом из Юньнани, но здесь его приготовили на особый, самобытный лад. Для него берут отборный трепанг, ибиньские бамбуковые грибы, домашнюю ветчину, заготовленную горными крестьянами, а также куриное волокно и яичные желтки. После приготовления блюдо само собой переливается пятью цветами: белым, красным, желтым, зеленым и бурым, а вкус его отличается редким изяществом.
Он действительно со вкусом расписывал Фан Тинцзюню каждое кушанье. Речь его была богатой, в кулинарии он явно разбирался превосходно, а названия яств со всех концов света слетали с его губ так легко, будто он черпал их из бездонного колодца, сплетая удивительно увлекательный рассказ.
— Когда молодой господин Ли рассуждает о судьбах Поднебесной, это поистине вызывает восхищение, — дождавшись паузы, с легкой улыбкой проронил Фан Тинцзюнь.
Зрачки Ли Бугэ чуть сузились, но на губах заиграла улыбка:
— Молодой господин шутит. Какой из меня муж с помыслами о Поднебесной — я всего лишь завзятый лакомка.
Фан Тинцзюнь прямо посмотрел на собеседника и уже без улыбки произнес:
— Человеку с талантами молодого господина Ли пристало не просто разбираться в еде со всех уголков земли — боюсь, нравы и обычаи в любом уголке четырех морей также ясны вам, как собственный ладони. Раз уж молодой господин лелеет амбиции в отношении всей Поднебесной, к чему скрывать это?
Фан Тинцзюнь поднял свою чарку и осушил ее до дна, после чего с улыбкой добавил:
— Пусть это вино станет моим пожеланием вашим великим замыслам увенчаться успехом.
Ли Бугэ на мгновение замер, а затем резким движением поднес к губам чарку и выпил до дна:
— Выходит, Ли Бугэ недооценил молодого господина Фана.
Собеседники продолжили пить вино и рассуждать о делах Поднебесной. Беседа клеилась как нельзя лучше, и лишь когда трактир стал закрываться на ночь, они расстались с явным сожалением. Перед уходом Ли Бугэ извлек из рукава визитную карточку и протянул ее Фан Тинцзюню:
— Я прибыл сюда спешно и не захватил с собой памятных вещиц, которые мог бы подарить вам. Пожалуй, знакомство с молодым господином Фаном — это лучший улов за всю мою поездку. Увы, времени в обрез, и толком побеседовать нам не удалось. Если молодой господин не побрезгует, надеюсь, представится случай заглянуть ко мне в гости.
Лишь когда фигура гостя растворилась в густом ночном тумане, Фан Тинцзюнь с улыбкой перевернул визитку и вчитался в начертанные на ней иероглифы. Цинчуань не выдержал и тоже с любопытством вытянул шею.
— Ой! Молодой господин, да перед этим именем Ли Бугэ стоит еще один иероглиф А! Получается Ариг-буга — да ведь это же монгол! Кто он такой?
— Младший брат нынешнего монгольского хана Мунке, — с легкой улыбкой бросил Фан Тинцзюнь, заставив Цинчуаня раскрыть рот от изумления так широко, что тот долго не мог его закрыть.
Когда они вернулись в комнату для отдыха, Цинчуань понял, что умирает от голода. Фан Тинцзюнь же, казалось, напрочь забыл, что его слуга ничего не ел, рухнул на постель и мгновенно заснул. Цинчуань ворочался с боку на бок от голода, но из гордости наотрез отказывался прикасаться к той снеди, что Сяо Хэ сунула ему в маленьком мешочке. В животе урчало до самого рассвета, пока он наконец забылся тревожным сном. Не успел он толком выспаться, как Фан Тинцзюнь уже растормошил его. Взбешенный Цинчуань услышал, как молодой господин сокрушенно вопит над пакетом с едой от Сяо Хэ, сетуя, что они забыли ее съесть и теперь она испортилась; сказав это, Фан Тинцзюнь с лукавым прищуром покосился на слугу. Цинчуань сделал вид, что не заметил этого издевательского взгляда.
Позавтракав, Цинчуань спросил, куда они направляются теперь, на что Фан Тинцзюнь ответил: куда угодно, лишь бы выбраться из города.
Не успело солнце достичь зенита, как Фан Тинцзюнь велел сделать привал в небольшом чайном навесе у тракта. Кроме них двоих, посетителей в чайной не было, но стоило им устроиться за столом, как к навесу подкатила повозка эскорта-бяо. Впереди шагал здоровенный, грубоватый мужик, который рявкнул с порога:
— Эй, хозяин! Завари нам пару чайников отменного чаю, да неси три цзиня говядины и девять мисок лапши цзяньчунь, только без перца! И слышишь, ополосни свой котел как следует, прежде чем варить лапшу!
Остальные мастера боевого сопровождения рассмеялись, приговаривая, что Лунь У в этой поездке застращал всех до смерти своей боязнью острого.
Хозяин чайной лавки, рослый мужчина средних лет, привычно сгибаясь в три погибели, заискивающе зачастил:
— Не беспокойтесь, уважаемые господа, я возьму другой котел и всё приготовлю отдельно!
Восемь мастеров расселись вокруг двух столов, а девятый — кучер — остался сидеть на козлах повозки. Вскоре чай заварился, а говядину нарезали. Когда еду подали на стол, Лунь У извлек из складки одежды серебряную иглу и принялся с предельной осторожностью проверять каждое блюдо. Убедившись, что игла осталась чистой и светлой, он удовлетворенно кивнул. Телохранители тут же набросились на еду, принявшись уплетать ее за обе щеки. Когда трактирный мальчишка вынес лапшу, Лунь У снова проткнул иглой каждую миску по очереди — отравы не оказалось. Завершив проверку, он первым поднял свою пиалу со словами:
— Ешьте быстрее, нам еще успеть на переправу, а ночевать сегодня должны в Цзытуне!
Его палочки уже подцепили прядь лапши, поднося ее к рту, как вдруг раздался резкий звонкий звук — что-то на лету ударило пиалу, и та с грохотом рухнула на землю. Все охранники подскочили от неожиданности. Опустив глаза, они увидели, что миску выбила тончайшая серебряная игла, которая всё еще дрожала, воткнувшись в макаронину. Лунь У от потрясения машинально выдернул иглу, и спутники ахнули: кончик серебра почернел.
Один из бойцов выкрикнул:
— В лапше! Яд внутри лапши!
Лунь У мгновенно крутанулся на месте, но и след высокого хозяина лавки уже простыл. По спине охранника пробежал холодный пот: он-то ждал яда в бульоне, но кто бы мог подумать, что отраву запрятали прямо в тесто! Кто же спас им девять жизней? Обернувшись, он взглянул на единственных оставшихся посетителей: один из них — утонченный юноша с благородными чертами лица — невозмутимо пил чай, а сидевший рядом молодой человек в черном боевом облачении бросал на них острые взгляды. Заметив этот пронзительный взгляд, Лунь У внутренне содрогнулся. Он подошел к их столу и отвесил глубокий поясной поклон:
— Мы, девятеро, приносим благородному благодетелю исктнейшую благодарность за спасение наших жизней!
Цинчуань, разумеется, прекрасно знал, что это Фан Тинцзюнь вмешался и спас их, но, во-первых, он сам понятия не имел, зачем молодому господину спасать этих людей, а во-вторых, не понимал, откуда тот вообще узнал про яд в лапше. Видя, что Фан Тинцзюнь молчит, Цинчуань был вынужден замяться:
— Я ничего такого не сделал, великий мастер, не стоит благодарности.
Лунь У проникся еще большим уважением и отвесил еще один поклон:
— Благородный юноша творит добро и не требует награды — поистине истинный герой праведного пути!
С этими словами он вытащил из пазухи два массивных слитка золота и с трепетом выложил их на стол:
— Дорогой вещицы при себе не имею, примите этот скромный дар в знак нашей признательности, пусть он послужит развлечением для молодого господина.
Цинчуань никак не ожидал, что рядовой начальник эскорта окажется столь щедрым. Сердце его затрепетало от восторга: как ни дрессировал его долгие годы Ляо Сяо, природа брала своё, и любовь к деньгам у Цинчуаня всегда стояла на первом месте, опережая даже страсть к женщинам. Услышав такое, он тут же кашлянул:
— Если я откажусь от вашего подарка, боюсь, вы сами не найдете покоя. Что ж, придется мне скрипя сердце принять его!
Лунь У облегченно выдохнул и улыбнулся:
— Именно так! Если у молодого господина выдастся свободное время, милости просим в агентство «Фувей» в Чэнду, чтобы я мог оказать вам гостеприимство.
Пятикратно поклонившись Цинчуаню на прощанье, он пятясь вернулся к товарищам, и те спешно тронули повозку в путь.
Как только эскорт скрылся из виду, Цинчуань с жадностью схватил оба тяжелых слитка золота весом аж в двадцать лянов каждый и принялся усердно полировать их рукавом, бормоча:
— Молодой господин, у вас поистине безупречный глаз! Этого человека стоило спасти.
Внезапно заметив, что Фан Тинцзюнь сидит безмолвно, он поднял голову и увидел, что хозяин крутит в пальцах чайную чашку, странно на него глядя. Цинчуань натянуто ухмыльнулся:
— Молодой господин, вы же сами молчали, я вовсе не собирался присваивать себе всю чужую заслугу.
Фан Тинцзюнь легко усмехнулся:
— Чего ты боишься? Я просто подумал, что из тебя получился бы отменный благородный герой.
Цинчуань криво улыбнулся, так и не разобрав, похвалил его хозяин или отчитал. Фан Тинцзюнь поднялся со словами:
— Пойдем.
Цинчуань растерянно спросил:
— Куда мы теперь?
Фан Тинцзюнь улыбнулся:
— Разве тебя не пригласили в агентство «Фувей»? Если ты не явишься, как же хозяева проявят свое гостеприимство?
Цинчуань впервые всецело поддержал предложение хозяина:
— Верно! Этот начальник эскорта так щедр, глядишь, удастся раздобыть еще пару слитков золота.
Услышав это, Фан Тинцзюнь лишь легко улыбнулся. Но едва они собрались тронуться в путь, молодой господин неожиданно нахмурился и вздохнул:
— Ступай-ка загляни в кусты позади навеса, нет ли там тела настоящего хозяина. Если найдешь — вырой яму и похорони его по-человечески.
Цинчуань с сомнением в сердце направился в заросли за чайной лавкой и, едва ступив туда, испуганно вскрикнул:
— И впрямь... здесь лежит труп!
Состроив жалостливое выражение лица, он бросил сочувственный взгляд на худощавого убитого хозяина, пробормотал молитву Будде и, вытащив меч, прямо на месте выкопал яму, чтобы предать тело земле. Закончив, он вытер пот со лба и вернулся к стоявшему у навеса Фан Тинцзюню. Терзаемый жгучим любопытством, он не удержался и спросил:
— Молодой господин, откуда вы узнали, что тот человек — самозванец? И как вы догадались, что в лапше яд?
Фан Тинцзюнь протянул руку и слегка приподнял полог ткани на прилавке, обнажив свисающие пучки тонкой сухой лапши. Увидев ее, Цинчуань внезапно прозрел:
— Молодой господин, вы заметили, что их лапша отличается от нашей — она гораздо толще!
Увидев, что Фан Тинцзюнь с улыбкой кивает, он озадаченно протянул:
— Но... во-первых, как вы вообще поняли, что с этим хозяином что-то не так?
Фан Тинцзюнь улыбнулся в ответ:
— Разве ты сам, стоя здесь, так и не догадался?
Цинчуань нахмурился, окинув взглядом всё вокруг сверху донизу, и честно признался:
— Не догадался.
Фан Тинцзюнь отпустил полог и пояснил:
— Тот настоящий хозяин наверняка был очень низкого роста.
Тут до Цинчуаня дошло окончательно, и он громко воскликнул:
— Молодой господин заметил, что лжехозяин был невероятно высоким, а этот навес построен до смешного низко!
Фан Тинцзюнь кивнул и, указав на подпиравшие крышу бамбуковые шесты, добавил:
— Посмотри на следы от веревочных креплений. Очевидно, что крыша этого навеса всегда держалась на такой высоте, и стояла так много лет. Когда я спросил того долговязого типа, сколько лет он держит эту чайную лавку, он ответил, что уже лет семь-восемь. С какой стати ему семь-восемь лет держать столь низкий навес и каждый день в три погибели сгибаться под ним?
Цинчуань впервые в жизни растерялся, не зная, что и думать об этом хозяине. И хотя на душе у него всё еще гнеился осадок обиды на молодого господина, сейчас он был вынужден признать выдающийся ум Фан Тинцзюня.
— Пойдем, — бросил Фан Тинцзюнь и зашагал прочь из чайной.
Провожая взглядом его стройную спину, Цинчуань вдруг почувствовал в глубине души нечто странное: здесь примешивалось и восхищение, и легкое благоговение, и даже какая-то смутная, необъяснимая теплота. Он сам изумился этому: с какой стати ему испытывать теплоту к такому хозяину? Мысленно выругав себя последними словами за дешевую сентиментальность, он вприпрыжку бросился догонять Фан Тинцзюня.
Два дня они неотступно следовали на некотором расстоянии за повозкой эскорта Лунь У и лишь на третьи сутки без приключений разглядели черную вывеску агентства «Фувей» с золотыми иероглифами. Заметив зеленую черепицу крыш, загнутые кверху карнизы и резные расписные балки усадьбы, Цинчуань невольно разинул рот: он никак не ожидал, что обычное охранное агентство может занимать столь роскошное поместье.
Увидев, как Лунь У с осторожностью помогает слезть с повозки кучеру, а затем бережно ведет его внутрь ворот агентства, парень наконец сообразил:
— А они, оказывается, сопровождали людей!
Фан Тинцзюнь не стал ничего комментировать. Вместе с Цинчуанем они сняли столик в чайной неподалеку и просидели там целый день, попивая чай. Наверху сказитель как раз живописал недавние события: покушение на Джамуху и ночной отвод монгольских войск из Чэнду.
— Бац! — рассказчик хлопнул деревянной колотушкой по столу и, сияя лицом, принялся вещать:
— Говорят, этот Джамуха ростом был в девять чи, питался человеческой кровью, а удар его палицы равнялся весу в тысячу цзиней — от этого удара содрогалась земля, летели камни и поднималась пыль, а на сто ли вокруг белый свет становился невидим! С мрачной усмешкой выхватил меч великий герой в черных одеждах и маске... Уважаемые гости, знаете ли вы, что это был за меч? То самое легендарное оружие под названием «Тункун», что разит со времен сотворения мира и эпохи Паньгу! В «Записках о поисках утраченного» сказано: если в четырех сторонах света поднимается рать, этот меч сам летит туда, куда укажет хозяин, а в ножнах звучит подобно реву дракона и пению тигра. Стоило герою указать пальцем, как меч вылетел из ножен и в мгновение ока снес голову демоническому военачальнику!
Цинчуань слушал разинув рот, с восторгом хлопая себя по бедрам и вопя от восторга. В его голове рождались картины невероятного геройства: надо же, должно быть, тот великий мастер и сам ростом был не меньше девяти чи! Как бы здорово было служить мальчиком на побегушках у столь прославленного богатыря! Но стоило ему скосить глаза на изящный профиль Фан Тинцзюня, как весь его пыл мгновенно улетучился, словно проколотый мяч, и он надолго замолчал.
Фан Тинцзюнь же лишь тихонько усмехнулся про себя, думая: «С каких это пор Лун Юй и Лун Син превратились в героев в масках? Если уж на то пошло, когда я прикончил Тан Сина, я не был одет в черное и не носил маску — видать, простой народ любит приукрашивать слухи».
С наступлением сумерек он велел Цинчуаню постучать в ворота охранного агентства. Лунь У, завидев их, пришел в неописуемый восторг и, ухватив Цинчуаня за руку, потащил внутрь. Переступив порог, Цинчуань обнаружил, что по периметру двора через каждые три шага выстроены часовые, а через пять — дозоры. Присмотревшись к их униформе, он узнал солдат из ведомства сычуаньского наместника и не смог скрыть изумления.
Хотя Лунь У по характеру был грубоват и прямолинеек, спасшему его жизнь Цинчуаню он был предан безмерно. Заметив тень сомнения на лице гостя, он тут же приблизился и доверительно шепнул на ухо:
— Мой учитель до того, как отойти от дел, держал охранное предприятие «Ляньтянь», бывшее первым во всей Сычуани. Позже его младшая сестра вышла замуж за нынешнего сычуаньского наместника Чэнь Лунчжи, а я сам поступил на службу императорскому двору в качестве телохранителя, так что учитель закрыл агентство и остался дома на покое.
Цинчуань с легкой улыбкой вполголоса заметил:
— У зятя твоего учителя завидный размах для простой поездки к родственникам.
Лунь У потащил Цинчуаня за собой со смехом: — Молодой герой, сегодня я представлю тебе очень важную и благородную особу.
С этими словами он повлек Цинчуаня прямо к главному залу. Цинчуань через силу оглянулся и увидел, что Фан Тинцзюнь, слегка нахмурившись, неотступно следует позади, погруженный в какие-то свои мысли. Едва Хуан Ляньтянь переступил порог зала, как кто-то попытался остановить Фан Тинцзюня, шедшего позади Цинчуаня. Тот торопливо обернулся и произвел пояснение:
— Ой, он... он мой друг!
Лунь У махнул рукой и с улыбкой сказал:
— Прошу молодого господина Фана войти.
Фан Тинцзюнь слегка улыбнулся, не стал много говорить и последовал за остальными в главный зал.
На почетном месте вверху зала неожиданно восседал совсем юный парень, на вид которому было не больше семнадцати-восемьнадцати лет. Он был облачен в просторный халат далоо с застежками на груди, сшитый из светло-желтого шелка, по которому были вытканы утонченные и изящные ромбовидные узоры. У юноши были черные брови и прямой нос, внешность его выдавала породистость и статность, а пара персиковых глаз хоть и лишала лицо суровой властности, но зато придавала ему немалую долю шарма и легкости.
На нижних сиденьях расположилось человек семь-восемь; судя по их виду, каждый из них был влиятельным и знатным сановником, однако они выказывали юноше крайнюю степень почтения и уважения.
Едва завидев входящего в зал Лунь У, юноша улыбнулся:
— Только о тебе заговорили, и куда это тебя носила нелёгкая?
Бросив взгляд на тянугого Лунь У Цинчуаня, он подмигнул:
— Ого, а твой благодетель объявился на пороге быстрее, чем можно было ожидать.
Громко рассмеявшись, Лунь У подтащил Цинчуаня поближе и объявил всем присутствующим:
— Именно этот маленький герой спас жизни младшему вана и всех нас, братьев!
С этими словами он в красках описал тогдашние события, заставив всех слушателей лишь со вздохами ужасаться тому, на волоске от чего они висели, и приняться с изумлением разглядывать одетого в черное юношу, в котором не было заметно ни малейшей приметы необычности.
Сидевший по правую руку ниже роскошно одетого юноши плотный мужчина в цвета зрелой сливы шелковом халяте с улыбкой произвел реплику:
— Всё это произошло исключительно благодаря великой благодати и счастью младшего вана, а Лунь У просто посчастливилось встретить благородного человека. В противном случае гибель Лунь У была бы мелочью, но если бы младший ван, прибывший с утешительным визитом к нам, подданным, получил хоть малейшее повреждение, это стало бы истинным преступлением, за которое мне не искупить вину и смертью.
Услышав это, окружающие тут же дружно закивали, заявляя, что полномочный представитель Чжиши судит совершенно верно. Младший ван улыбнулся, не давая ответа, но принялся с ног до головы внимательно разглядывать Цинчуаня.
Цинчуань впервые в жизни видел столько знатных сановников и чиновников высокого ранга, отчего у него вмиг пересохло во рту и он совершенно растерялся, не зная, что и сказать. При его-то положении всё, что обычно приходило ему на ум при упоминании властей и чиновников, неизменно было связано лишь с бегством ради спасения жизни.
Пока он прибывал в полном помрачении рассудка и оцепенении, младший ван поднялся со своего места и направился вперед. Видя, как он приближается всё ближе и ближе, Цинчуань и помыслить не мог, что окажется на столь близком расстоянии от настоящего вана, из-за чего его дыхание мгновенно участилось.
Однако юноша прошел мимо него и остановился прямо перед Фан Тинцзюнем. Долго и пристально разглядывая его, он наконец произнес:
— А вы, молодой господин?
Фан Тинцзюнь опустил голову, отвесил легкий поклон и ответил:
— Ваш покорный слуга Фан Тинцзюнь, ученик зала Лэцзяо из Учения Конфуция.
Младший ван на мгновение замер, ошеломленный, затем стремительно схватил Фан Тинцзюня за руку и с сияющим от радости лицом воскликнул:
— Я так и знал, что человеком с таким талантом может быть только Фан Тинцзюнь!
http://bllate.org/book/29383/3569776
Готово:
