По ту сторону, отделённую более чем пятью столетиями, Ду Минь с изумлением заметила, что нефритовая подвеска в её руках всё ещё излучала синее сияние — оно не исчезло вместе с чёрной дырой, а продолжало то вспыхивать, то меркнуть. От этого у неё замирало сердце.
Цяо-гэ’эр сказала, что подвеску можно уничтожить лишь после того, как её свет погаснет. Значит ли нынешнее состояние, что та ещё не вернулась? Не случилось ли с ней беды? Эти мысли не давали Ду Минь покоя, и она металась, не находя себе места.
Она не смела действовать опрометчиво. Единственное, что оставалось ей сейчас, — ждать.
А в это время Ицяо тоже терпеливо ожидала.
Её уже провели в комнату.
Это было крошечное, тесное помещение, которое можно было окинуть взглядом целиком. Кроме маленькой кровати и старого низкого стола с парой стульев, здесь почти не было никакой мебели.
Место выглядело до боли убого, но при этом было удивительно чистым и аккуратным. Ицяо невольно наклонилась и спросила:
— Ты часто остаёшься здесь один?
— Нет, ко мне по очереди приходят навестить. Но вчера Чжань-баньбань сказал, что сегодня Чжунцюй — Праздник середины осени, и все, наверное, будут заняты. Придут только позднее, — тут он вдруг радостно улыбнулся. — Он обещал принести много вкусного! Потом сестричка останется и поест со мной, хорошо?
В этот светлый праздник он оставался один в таком ветхом, забытом уголке.
Ицяо не знала, что ответить. Она долго смотрела на него, опустив глаза, потом лишь слабо улыбнулась и перевела разговор:
— Им не страшно оставлять тебя здесь одного?
— За этим двориком особенно присматривают начальник двора и заведующий канцелярией — сюда не пускают посторонних. А я послушный, никуда не убегаю.
Ицяо слегка кивнула, думая про себя: «То, что он сумел избежать преследований Вань Чжэнь-эр, благополучно родиться и выжить, — настоящее чудо, сотворённое усилиями множества простых людей, живущих в самых низах императорского дворца».
Она присела на корточки и поправила ему прядь волос у уха, глядя на него и не находя слов.
На его лице не было той скорби и мрака, которую она ожидала увидеть. Напротив, оно сияло светлой, тёплой радостью. В чистых, чёрных глазах отражался весь этот крошечный мир вокруг.
— Тебе не кажется, что нынешняя жизнь очень тяжела? — не удержалась Ицяо.
— Ну… когда некому поговорить и когда голодно — бывает грустно. Но в остальное время всё хорошо. Ко мне часто приходят, — он начал загибать пальцы, перечисляя: — кроме мамы и наложницы У, ещё Чжань-баньбань, Чэнь-баньбань, Сяо-баньбань… А ещё господин Дай, хотя он редко бывает, но многому меня научил.
Ицяо на миг замерла, вспомнив, что под «господином Дай» он, вероятно, имел в виду Хуайэня — тогдашнего главного евнуха Сылицзяня. То, как он с уважением называл его, ясно показывало, какую важную роль сыграл Хуайэнь в его становлении.
— Я расскажу тебе ещё одну тайну, — вдруг оживился он и, приблизившись к уху Ицяо, прикрыл рот ладошкой: — Все молчат о моём отце, но я думаю, он обязательно очень великий человек! Когда я его найду, у меня появится ещё один, кто будет меня любить. Так что… — он покачал головой и улыбнулся: — Не горько.
Ицяо отвела взгляд, чувствуя, как в груди сжимается комок, не дающий дышать.
Какая разница, есть ли у него отец и мать? Если подсчитать время, через год, когда ему исполнится шесть по восточному счёту, его представят всему Поднебесному, и его подлинное происхождение станет достоянием гласности. А спустя месяц после признания его сыном императора настанет день смерти его матери. Что до отца… Позже он поймёт, что все его страдания так или иначе исходят именно от него. Отецская любовь окажется насмешкой.
А Чжань Мин — евнух, спасший и заботившийся о нём, тот самый «Чжань-баньбань», — покончит с собой, проглотив золото, сразу после смерти его матери. Хуайэнь, дававший ему защиту, будет сослан в Фэнъян из-за интриг вокруг отмены наследника. Все, кто любил его, покинут его один за другим. Его будущая жизнь станет всё более одинокой.
Ицяо вдруг вспомнила слова, сказанные ею в гневе во время их разрыва:
— Ты вообще бесчувственный человек! Твои руки в крови, а под этой мягкой внешностью скрывается ледяное сердце!
Теперь ей казалось, что тогда она была особенно наивной и глупой.
Первые пять лет его жизни, хоть и прошли в крайней нужде, в сущности были наполнены любовью. Он, вероятно, лучше других понимал значение доброты и стойкости и верил в доброту людской природы. Но одних лишь этих качеств было недостаточно, чтобы выжить во дворце.
Она не могла представить, как он поднялся и обрёл силу после того, как его чистое, детское сердце было разбито жестокой реальностью.
Вот, видимо, и причина того характера, который у него сформировался позже. Если бы не этот несчастный случай, она никогда бы не узнала всего этого.
Ицяо ещё долго разговаривала с ним, но никто так и не принёс еды. Увидев, что он устал от ожидания, она уложила его вздремнуть.
Тем временем сияние нефритовой подвески у Ду Минь становилось всё чаще и чаще, пока наконец не вспыхнуло ослепительным синим светом — и тут же погасло. Когда Ду Минь снова взглянула на неё, подвеска уже полностью вернулась в обычное состояние, мягко переливаясь собственным нефритовым блеском.
В тот же миг погасла и вторая подвеска — та, что была ей парной.
В тайной комнате кто-то, прижимая руку к груди, медленно поднялся с пола. Она широко раскрыла глаза, глядя на лежащего без сознания человека неподалёку, будто увидела привидение.
Хотя сама она уже однажды воскресла из мёртвых, но если бы не увидела всё собственными глазами, никогда бы не поверила, что подобное возможно. Даже сейчас перед её мысленным взором снова и снова всплывала только что произошедшая сцена.
Сегодня как раз настал тот день, о котором Юйчан договорился с ней ещё два с половиной года назад — день перемещения души. Она неохотно последовала за ним сюда, всё это время мучаясь внутренними сомнениями и наблюдая, как он совершает странные приготовления. В самый последний момент она стиснула зубы и, отбросив все колебания, передумала. Хотя при одном лишь взгляде на его глаза у неё подкашивались ноги, она всё же упрямо отказалась сотрудничать.
После поездки в Датун она наконец поняла свои чувства к Бату Мэнкэ и всё чаще думала, что умерла тогда зря. За последние два с половиной года она наслаждалась всеми благами земной роскоши и власти — отказаться от всего этого сейчас было невыносимо трудно.
Юйчан был прав: она давно передумала, просто боялась сказать ему об этом. Мысль о том, чтобы в последний момент отказаться, зрела в ней уже давно. Она рассуждала так: раз всё равно умирать, лучше рискнуть. Если Юйчан не убьёт её в гневе, она сможет и дальше оставаться императрицей.
И, казалось, события действительно развивались так, как она надеялась.
Юйчан сначала хотел заставить её подчиниться, но в итоге отшвырнул в сторону. Она сообразила, что, возможно, ритуал требует её добровольного согласия, и немного успокоилась. Однако не успела она порадоваться, как увидела, что он снова что-то быстро делает. Она долго не могла понять, что именно он затевает. Но когда подвеска вновь засияла, она мгновенно догадалась: он, вероятно, нашёл другой способ вернуть ту «Цяо-гэ’эр».
При этой мысли она снова заволновалась. Если та женщина вернётся, какое место останется для неё?
Заметив, что он полностью поглощён делом и, похоже, торопится уложиться в определённый момент, она решила, что он не обратит на неё внимания. Её тревога росла, и наконец, собравшись с духом, она бросилась к алтарю, чтобы схватить подвеску.
Но едва она протянула руку, как он одним движением отбросил её далеко в сторону. Из-за этого мгновенного отвлечения он допустил ошибку и тут же извергнул фонтан крови. Однако, не обращая на это внимания, он тут же принялся исправлять последствия, двигаясь ещё быстрее.
После череды стремительных действий подвеска вдруг вспыхнула ярчайшим синим светом. Она заслонила глаза рукой. Когда же она снова открыла их, сияние исчезло — и подвески больше не было.
Вернувшись к своим мыслям, она, прижимая грудь, пошатываясь, подошла ближе и с ужасом смотрела на бледного, как смерть, человека на полу, не решаясь проверить, дышит ли он.
Если она сейчас не позовёт на помощь, он, возможно, не протянет и часа. Впрочем, его смерть ей совсем не на руку, да и сама она не хочет, чтобы он умер.
Взвесив всё, она наконец решилась и поспешила наружу, чтобы найти кого-нибудь.
Тем временем Ицяо, сидя у кровати и глядя на спокойное лицо спящего мальчика, сама начала клевать носом от умиротворяющей тишины. Она как раз подумывала немного отдохнуть, как вдруг почувствовала резкое изменение в пространстве. Обернувшись, она с изумлением увидела, как воздух снова начал стремительно искривляться, образуя знакомую чёрную дыру.
У неё даже не хватило времени взглянуть на спящего — её снова засосало в эту бездонную чёрную пустоту.
В полузабытье она ощутила, как её тело мягко коснулось чего-то, и тут же потеряла сознание.
Сяо Цяо — мастер воспользоваться моментом, когда противник ослаб, и особенно умело врывается в чужие жизни, пока те ещё дети…
Кхм-кхм, даже Его Величество когда-то был наивным, разве нет? QAQ
* * *
— Как Танъэр? Уже пришёл в себя? — спросила Великая императрица-вдова Чжоу, опираясь на руку служанки и собираясь войти, как вдруг заметила выходящую из внутренних покоев девушку и нахмурилась.
Люйци сначала почтительно поклонилась, затем опустила глаза и ответила:
— Ответ Великой императрице-вдове: Его Величество ещё не очнулся. Однако недавно принял лекарство. Врачи говорят, что Его Величество и без того был ослаблен, да ещё и изнурял себя без отдыха, а теперь и вовсе истощил жизненные силы — дело серьёзное. Хотя лекарства и дают, улучшения пока мало, и в ближайшее время, вероятно, не придёт в сознание.
— «Истощил жизненные силы, истощил жизненные силы»… Вчера, когда я спрашивала, они уже так говорили, — нахмурилась Великая императрица-вдова. — Выяснили ли причину?
— Пока нет, врачи тоже в недоумении.
— Всё это бездарности! Прошло уже два дня, а он всё ещё без сознания! — лицо Великой императрицы-вдовы потемнело от гнева. — Вчера я пришла — и то же самое, сегодня пришла — опять то же самое! — Она вдруг осознала, что говорит слишком громко, и, боясь потревожить внука, смягчила тон и тише спросила: — А императрица?
Люйци бросила взгляд в сторону внутренних покоев:
— Госпожа Императрица неотлучно находится у ложа Его Величества. Именно она ложкой за ложкой давала ему лекарство. Я, глядя со стороны, не могла не восхититься: какая благородная и заботливая супруга, какая крепкая любовь между ними!
— Благородная? Ха! Если бы она действительно была благородной, не мешала бы Танъэру брать наложниц, из-за чего до сих пор нет наследника! Сама не может родить, да ещё и не пускает других во дворец. Неужели хочет подражать той Вань Чжэнь-эр? По «Семи основаниям для развода» она уже нарушает два: ревность и упрямство. В императорской семье это недопустимо, да и в простой семье её давно бы отослали! — Великая императрица-вдова презрительно фыркнула. — Раз Танъэр так болен, она должна быть рядом каждую минуту! Если бы она действительно заботилась о нём, он бы не дошёл до такого состояния! Ясно, что она чувствует вину! Ревнива и упряма — и такого человека Танъэр бережёт, как драгоценность! Не пойму, что в ней хорошего? Что он в ней нашёл?!
Гнев Великой императрицы-вдовы был вполне понятен. Её внук уже три года женат, но наследника всё нет, да ещё и постоянно откладывает взятие наложниц. Любая бабушка на её месте тревожилась бы, а уж тем более, если речь идёт об императоре — это вопрос будущего династии.
Её недовольство императрицей накопилось давно, и теперь, подогретое словами Люйци, вырвалось наружу. Чем больше она думала, тем злее становилась, и ей хотелось немедленно войти и отчитать императрицу. Но, вспомнив последствия прошлого раза, она сдержалась.
Боясь, что вид больного внука ещё больше расстроит её, Великая императрица-вдова решила не заходить и ушла, хмуро нахмурившись.
На следующий день, проспав ровно два дня и две ночи, Юйчан наконец медленно открыл глаза.
http://bllate.org/book/2843/312172
Готово:
