Цзянь И за всю дорогу не сказал и пары слов, только лицо у него было довольно мрачным. Такое выражение разительно отличалось от недавней мягкости и приветливости, словно он затаил на кого-то смертную обиду.
Цинь Хуэй тут же заинтересовался и не удержался от вопроса:
— Какой еще убийца? Зачем ты проверяешь его родных и детей? Звучит как-то жутковато.
Взгляд Цзянь И помрачнел, на душе было неспокойно, и вдаваться в подробности ему не хотелось. Холодным тоном он бросил:
— Потом расскажу.
— Ох, ну ладно, — Цинь Хуэй больше не стал расспрашивать.
Поужинав, Цинь Хуэй собирался на работу. Стоило ему только двинуться с места, как Цзянь И, даже не домыв последнюю чашку, торопливо сорвал фартук и вприпрыжку побежал следом.
Цинь Хуэй замер с рукой на дверной ручке. Видя, как тот суетится, смертельно боясь, что его бросят, он невольно рассмеялся:
— Ты чего это?
Цзянь И крепко ухватил его за локоть с таким видом, будто ни за что не отпустит, если тот уйдет:
— Не бросай меня, я тоже с тобой пойду.
Цинь Хуэй попытался высвободить руку, но Цзянь И вцепился намертво — стряхнуть его было невозможно.
Цинь Хуэй кашлянул и выдал фразу, нарывающуюся на неприятности:
— Слышь, шел бы ты к друзьям развлекаться. Чего ты вечно за мной увязываешься? Ты что, еще от груди не отлучен или это у меня молоко найдется, чтобы тебя кормить?
Цзянь И широко распахнул глаза, вспыхнув от стыда и злости. Его лицо покраснело до такой степени, что это было заметно невооруженным глазом:
— Ты! Да ты больной!
Он изо всех сил толкнул Цинь Хуэя.
Цинь Хуэй не ожидал подвоха, пошатнулся от толчка и ударился спиной о край стола. Боль была такой, что он невольно шикнул:
— Ай, блин! Сила-то какая, в кобылу что ли уродился? Чуть что — сразу лягаешься!
Цинь Хуэй думал, что Цзянь И уже убежал, но, выйдя за дверь, обнаружил его неподалеку: тот присел на корточки в углу, обхватив колени руками и уткнувшись лицом в колени.
В этот миг в сердце Цинь Хуэя поднялось странное, неопределенное чувство.
Совсем как тогда, в самый первый раз, когда он увидел Цзянь И, ему показалось, что тот выглядит ужасно жалким — точь-в-точь брошенный щенок, который никак не может найти свой дом.
Он подошел и пнул Цзянь И по ноге:
— Чего тут присел? Милостыню просишь? Принести тебе пиалу, что ли?
Цзянь И поднял на него взгляд, с хрястом шлепнул по его ноге и, упрямо отвернувшись, процедил:
— Не трогай меня, я не хочу с тобой разговаривать.
Цинь Хуэй цыкнул языком, подумав про себя, что парень и впрямь упрямец:
— Ладно-ладно, я сгоряча ляпнул не подумав, не дуйся. Вставай давай, что за вид — сидишь тут, будто я тебя обижаю.
Цзянь И медленно повернулся обратно, ресницы его слегка дрожали, а на красивом лице читалась жалобная, детская обида.
Цинь Хуэй легонько шлепнул его по затылку и усмехнулся:
— Ишь ты, хорош ломаться, пошли давай.
Только тогда Цзянь И слабо улыбнулся и протянул руку, ухватившись за его мизинец.
Цинь Хуэй хотел было подразнить его, но передумал.
Оба отличались яркой внешностью и стройными фигурами, так что их совместная прогулка привлекала немало внимания.
Сяо Юй долго ждал у входа. Увидев Цинь Хуэя, он тут же подбел к нему. Судя по всему, на солнце он провел немало времени, и его бледное лицо сильно покраснело:
— Брат Хуэй, юный Цзянь.
Цзянь И бросил взгляд на мазь в его руках, слегка нахмурился, поджал губы и промолчал.
Цинь Хуэй улыбнулся:
— Что, мазь мне принес?
Уголки губ Сяо Юя чуть приподнялись, и он тихо произнес: «Угу», внимательно разглядывая слегка припухшую щеку Цинь Хуэя.
— Я собирался купить ее еще утром, но ты сразу ушел. Я же знал, что ты вечно не воспринимаешь такие пустяки всерьез. Брат Хуэй, у тебя щека еще опухшая, пойдем внутрь, я намажу.
Выражение лица Цзянь И не изменилось, но взгляд оледенел окончательно, и в глазах, направленных на Сяо Юя, отчетливо проступила враждебность.
Цинь Хуэй расплылся в улыбке:
— Да пустяки всё, мазь я беру. Потом сам намажу, иди давай внутрь. Если Тан Цань хватится тебя, снова получит нагоняй.
Сяо Юй виновато улыбнулся:
— А я не боюсь. Брат Хуэй ведь не позволит ему меня ругать.
— Смелым стал? — Цинь Хуэй отмахнулся, скосил глаза на стоявшего рядом Цзянь И и поддразнил: — Ступай, у меня тут еще божество, которое нужно ублажать.
Цзянь И недовольно протянул:
— Это ты к чему?
— Хвалю тебя, между прочим. К чему бы еще?
Цзянь И зыркнул на него и промолчал.
Сяо Юй на секунду задержал взгляд на бесстрастном лице Цзянь И и послушно шагнул внутрь.
Он тоже знал, что с Цзянь И лучше не связываться, но с чего вдруг такой человек стал общаться с братом Хуэем?
К тому же, его отношение к брату Хуэю...
Сяо Юй не мог подобрать слов, но ему всё время казалось, что тот смотрит на брата Хуэя как-то иначе — словно охотник на добычу.
Расстановка среди охраны осталась прежней. Цинь Хуэй провел Цзянь И внутрь и усадил за барную стойку.
Время было еще раннее, наплыва посетителей не наблюдалось, и Цинь Хуэй был не слишком занят. Он бросил взгляд на сидевшего внутри молчаливого парня с каменным выражением лица.
Цинь Хуэй улыбнулся:
— Ты на кого дуешься-то? Еще не отошел?
Цзянь И выхватил мазь из рук Цинь Хуэя и крепко сжал ее:
— Я ни на кого не дуюсь.
Цинь Хуэю чуть не рассмеялся — он знал, что мальчишка всё еще задевается по пустякам, но возиться с ним сейчас было некогда.
Не занят — не значит свободен. Тан Цань еще не пришел, так что ему самому приходилось то и дело обходить все этапы, следя, чтобы не произошло никаких ЧП.
— Ладно уж. Посиди пока здесь, никуда не уходи, а я пойду пройдусь наверху.
Сказав это, Цинь Хуэй удалился.
Цзянь И проводил взглядом его спину, повертел тюбик в руке и швырнул его прямо в стоявшую рядом урну, после чего вышел из бара, достал телефон и набрал Фэн Говэя.
Примерно с девяти часов вечера народ начал постепенно прибывать.
Визги толпы, оглушающая музыка, безумные крики — всё это затягивало в очередной виток сумасшедшего блеска и роскоши.
Для Цинь Хуэя наступала самая горячая пора: он бегал между этажами, и время от времени кто-нибудь обязательно норовил затащить его пропустить пару рюмок или поболтать.
Но если назвать это болтовней, то исключительно флиртом.
С подобными людьми Цинь Хуэй разделывался без малейших усилий: отшучивался, небрежно и полушуткой-полусерьезно отмахивался, ведь никто и не воспринимал этот флирт всерьез.
Взгляд Цзянь И неотступно следовал за ним, и лишь когда тот в очередной раз растворялся во тьме, парень молча опускал ресницы.
Настоящее затишье наступило лишь в три часа ночи. Незадолго до этого к нему подходил Сяо Юй и сказал, что его перевели продавать алкоголь в караоке — там и проценты от продаж намного выше.
Цзянь И уже клевал носом от усталости, поддерживая голову рукой и то и дело опуская её, но уходить спать категорически отказывался.
Увидев приближающегося Цинь Хуэя, он кое-как встрепенулся:
— Брат Хуэй, ты закончил?
— Да, освободились. Пошли, домой пойдем.
Цзянь И похлопал ресницами и задал вопрос на засыпку:
— Разве тебе не через пять часов сдавать смену?
Цинь Хуэй и сам удивился:
— И то верно. Только что звонил директор Фэн, сказал, что с завтрашнего дня мой график меняется — теперь буду работать с четырех дня до полуночи.
— Разве это не здорово? Ты ведь вечно по ночам не спишь, для здоровья никакого толка.
Цинь Хуэй ничего не ответил. Тан Цань во время звонка вовсе не выглядел недовольным, скорее, в его голосе проскальзывало нечто похожее на опасение, как бы тот не вздумал отказаться.
Мало того, что рабочие часы сократили, так еще и зарплату подняли, да вдобавок выделили по два выходных в неделю.
Цинь Хуэй понятия не имел, какая муха укусила этого директора Фэна, а добиться ответа не удавалось, так что он махнул рукой. В конце концов, раз уж ешь из чужой посуды — пляши под чужую дудку.
Вот уже больше полумесяца Цзянь И, закончив дела в компании, неизменно возвращался вовремя, чтобы приготовить Цинь Хуэю ужин, затем прибирался в квартире, делал всю работу по дому, а когда наступал час — послушно тащился с ним в бар.
Цинь Хуэй ловил себя на мысли, что жизнь снова входит в нормальное русло. Заботу со стороны трудно с чем-то перепутать: просыпаешься — а на столе уже горячая еда, и одежда всегда выстирана до идеальной чистоты.
Жить по принципу «рот открыл — накормили, руки протянул — одели» было донельзя приятно. По сравнению с попойками и беседами с сомнительными дружками, общество Цзянь И доставляло ему сплошное удовольствие.
Цинь Хуэй при любой возможности принимался вовсю поддразнивать парня, а тот охотно велся на шутки; даже когда шутки заходили слишком далеко, он не сердился, максимум — переставал отвечать.
Цинь Хуэй искренне считал этого паренька забавным и гадал, какой же счастливице в будущем достанется такое сокровище.
И почему-то от этой мысли ему становилось немного не по себе — словно его собственную отборную свинью собирается скормить какому-то чужому огороду, что вызывало смутное, неохотное раздражение.
Поужинав, оба отправлялись в бар.
Цзянь И вел себя тихо, лишних слов не ронял, проблем не создавал. Цинь Хуэй велел ему сидеть на месте — и он послушно, с гордым и изящным видом, устраивался за барной стойкой.
За последнее время Цинь Хуэй постепенно заметил, что Цзянь И, помимо него самого, вообще ни с кем не желал общаться — или, вернее сказать, считал ниже своего достоинства разговаривать с остальными, неизменно сохраняя холодное и высокомерное выражение лица.
Когда он оставался один, во взгляде его всегда сквозила тяжелая, угрюмая тень, от которой веяло невыразимой тяжестью, будто в душе его таилась какая-то глубокая скорбь.
Создавалось впечатление, будто в молодом теле обитала душа человека, измотанного бурями прожитых лет; хотя по возрасту ему положено было не знать забот, он словно уже успел хлебнуть горя и претерпеть немало житейских невзгод.
Публика, захаживавшая в гей-бар, преследовала вполне определенные цели, и стоило там появиться кому-то привлекательному, как это тут же привлекало всеобщее внимание и попытки познакомиться.
Цзянь И сиял за стойкой, и его кожа в полумраке бара отливала нежным, матовым сиянием. На изящном, красивом лице застыл чуть рассеянный взгляд, который сам по себе служил живым искушением.
Посетители, подходившие расплатиться по счету, то и дело бросали на него восторженные взгляды. Поначалу находилось немало смельчаков, пытавшихся затащить его куда-нибудь, но после того, как им несколько раз безжалостно отказали, желающих поубавилось.
В отношениях между мужчинами всё строилось на взаимном согласии: раз человек не хочет, никто не станет настаивать. Все приходили сюда ради расслабления, а не для того, чтобы портить себе настроение.
Впрочем, не у всех хватало ума это понять, особенно у тех, кто обладал хоть малейшим социальным весом и походил на пустую бочку, которая гремит громче полной — именно такие экземпляры раздражали сильнее всего.
http://bllate.org/book/28194/3409656
Готово:
