По правде говоря, с того самого дня, как к нему вернулся рассудок, Чу Аньань не переставал искать способы повидаться с родителями. За прошедшие недели ему удалось собрать кое-какие полезные сведения.
Его родных содержали в месте под названием Чжунциньюань — «Двор верности и усердия». Охрану там несли тоже солдаты приграничного гарнизона, но подчинялись они совсем другому ведомству, не имевшему отношения к девятому батальону Чжао Цзюньи.
Благодаря закону, позволявшему избежать каторги через брак с местными военными, в округе оказалось немало людей с такой же судьбой, как у Аньаня. И каждый из них мечтал хоть глазком взглянуть на своих близких. Но как это устроить?
Поговаривали, что с боковой стороны Чжунциньюаня имеются неприметные ворота: если сунуть тамошнему смотрителю два-три ляна серебра, можно выгадать короткое свидание.
Два-три ляна — сумма по местным меркам огромная: простая крестьянская семья копила такие деньги полгода, а то и целый год. Да и для самого Чу Аньаня это была чистая прибыль за целый месяц неустанного труда.
Однако он рассудил, что серебро — дело наживное, а любая проблема, которую можно решить деньгами, и вовсе проблемой не считается. Увидеть отца, мать и старшего брата нужно было как можно скорее.
Готовясь к этой поездке, он загодя вывесил на своей торговой тележке объявление о том, что через три дня его лоток работать не будет.
Затем заглянул в лавку готового платья и купил три комплекта простой одежды: два мужских черно-серого цвета и один женский бело-серый. Все вещи были сшиты из грубого полотна. Поскольку шить на заказ времени не было, он просто подобрал подходящие размеры из готового товара, чтобы забрать покупку сразу.
Он выбрал грубую ткань вовсе не потому, что после свадьбы решил баловать одного лишь мужа в ущерб родным, — просто людям, отбывающим каторжную повинность, появляться на работах в добротных нарядах было никак нельзя.
Три дня спустя небо с самого утра затянуло серой хмарью.
Чу Аньань поднялся ни свет ни заря, замесил тесто и испек тридцать слоеных лепешек с пряной солью, прозванных в народе «бычьим языком» за свою характерную продолговатую форму. Никакого говяжьего языка внутри, разумеется, не было: лепешки привлекали своей рассыпчатой, тающей во рту слоеной корочкой и ароматной, в меру соленой и чуть сладковатой начинкой с легким покалыванием сычуаньского перца, которая совершенно не казалась приторной.
А главное — эта выпечка отлично насыщала и долго не черствела, так что лучшего гостинца для отца, матери и брата было не придумать.
Аккуратно упаковав тридцать лепешек и три комплекта одежды в большой узел, он нанял воловью упряжку и со всей поклажей отправился в Чжунциньюань.
Чжунциньюань разительно отличался от деревни Анькан: та стояла близко к уездному городу, где кипела жизнь и торговля.
Трудовой же лагерь располагался у самой пограничной черты. Даже на воловьей повозке трястись туда приходилось добрых полдня, а уж на обратном пути в тех глухих краях не встретишь ни единой живой души, ни попутной телеги — пешком пришлось бы брести до самой ночи. Поэтому он не пожалел сорока пяти вэней и нанял возницу на весь день, чтобы тот дождался его и отвез обратно.
Поначалу дорога петляла по совершенно безлюдной пустоши, но чем ближе они подъезжали к границе и Чжунциньюаню, тем чаще на глаза стали попадаться люди.
В большинстве своем это были исхудавшие, изможденные старики, гнувшие спины на полях; даже в такую душную погоду им не полагалось ни минуты передышки.
Такова была горькая участь ссыльных: распахивать целину да возводить пограничные укрепления. О жалованье нечего было и мечтать — скажи спасибо, если дадут миску баланды да угол для ночлега.
Вдоль обочин расхаживали дозорные солдаты с тяжелыми тесаками на поясе и длинными бичами в руках. К великому облегчению Чу Аньаня, при нем надсмотрщики пускать плети в ход не стали. Еще больше он благодарил небеса за то, что его родным присудили минимальный срок каторги — всего три года. Будь приговор суровее, он бы, наверное, сегодня же лег здесь костьми рядом с родителями, не выдержав такой безысходности.
Проехав еще немного, повозка остановилась перед дорожной заставой. Справа виднелась деревянная караулка, а рядом с ней возвышался столб с тремя крупными иероглифами: «Чжунциньюань». Судя по всему, это были главные ворота лагеря, куда посторонним вход был заказан.
Велев вознице дожидаться его здесь, Чу Аньань взвалил на плечи тяжелый узел, слез с телеги и отправился пешком в обход огромной территории лагеря.
Какое счастье, что сегодня небо было затянуто тучами, — под палящим солнцем он бы наверняка получил тепловой удар. Прошагав довольно долго вдоль глухой стены, он наконец действительно наткнулся на неприметную боковую калитку, возле которой притулилась сторожка. Внутри сидел человек, по виду напоминавший мелкого распорядителя.
С вежливой улыбкой Чу Аньань протянул распорядителю красный конверт, пояснив, что хотел бы повидаться с родными.
Тот привычным движением взвесил конверт на ладони. По увесистой тяжести сразу стало ясно, что внутри серебро, и притом немало, поэтому разговаривать с посетителем он стал без обычного высокомерия, вполне ровным тоном:
— С особо опасными преступниками свидания запрещены.
— Я знаю. Моим родным присудили всего три года работ. Порядки мне известны.
— Подожди здесь, — распорядитель отошел в сторонку и, повернувшись к Чу Аньаню спиной, заглянул внутрь конверта. При виде внушительного кусочка серебра его лицо мгновенно расплылось в довольной улыбке.
Обычно родственники навещали ссыльных раз в несколько лет, а то и вовсе не показывались до самого окончания срока, приходя лишь забирать освобожденных. Если каторжник за это время умирал — родня лишь облегченно вздыхала: одной обузой меньше! Куда хуже было получить назад надорвавшегося, насквозь больного человека, которого потом пришлось бы выхаживать и кормить за свой счет.
А родня этого юного гэра осуждена на жалкие три года, но он все равно примчался в такую даль, не пожалев серебра на взятку! Другой бы на его месте ни за что не стал сорить деньгами почем зря. Видать, монета у парня водится, да и лицом он вышел на загляденье — небось, выскочил замуж за какого-нибудь младшего офицера, который в нем души не чает!
Придя к такому выводу, распорядитель проникся к гостю еще большей любезностью:
— Погоди немного, сейчас прикажу привести твоих.
— Премного благодарен, господин.
Пока распорядитель ходил за его родными, Чу Аньань не находил себе места и крутился на пятачке перед сторожкой словно юла. В груди все сжалось от волнения, тревоги и нетерпения: как там отец, матушка и старший брат? Что с ними стало за это время?
Он нарезал круг за кругом, как вдруг за спиной раздался до боли знакомый и в то же время какой-то чужой, надтреснутый голос:
— Ань... ань?
Чу Аньань резко обернулся и в первое мгновение едва узнал стоявшего перед ним человека:
— Старший брат?!
Они со старшим братом были похожи лицом: для мужчины тот обладал на редкость тонкими, изящными чертами. Однако высокий рост и благородная стать делали его настоящим красавцем — в столице как раз были в моде такие утонченные, холеные молодые господа, так что никто и никогда не смел злословить о его внешности; напротив, все вокруг им только восхищались.
Но кто же этот человек с землисто-желтым лицом, впалыми щеками и глубокими тенями пережитых страданий в глазах?
Присмотревшись пристальнее, Аньань понял: брат раздался в плечах, почернел от солнца, кожа его загрубела и обветрилась, а вместо прежних шелков на нем висели лохмотья из грубой мешковины. Он изменился до неузнаваемости.
В глазах у Чу Аньаня защипало, и по щекам градом покатились слезы:
— Старший брат...
Осознав, что его душат неудержимые рыдания, он сделал глубокий вдох, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Время свидания было строго ограничено, поэтому следовало обуздать чувства и успеть сказать самое главное.
Говоря быстро и по существу, он рассказал, что разум к нему полностью вернулся, что Чжао Цзюньи относится к нему очень бережно и хорошо, а сам он открыл торговлю съестным, которая приносит отличный доход. Так что, когда срок их повинности подойдет к концу, вся семья сможет снова зажить в достатке и радости.
Чу Пинчжоу с трудом подавил бурю противоречивых чувств — потрясение, безумную радость и недоумение, — пристально вглядываясь в лицо младшего брата. Видя его гладкую, пышущую здоровым румянцем кожу, он понял, что Аньань не обманывает и живется ему действительно неплохо.
В ответ он тоже коротко сообщил, что со временем они пообвыклись на новом месте, крыша над головой и кусок хлеба имеются, так что Аньаню не о чем тревожиться.
Да как же тут не тревожиться?! Но против воли императорского двора не пойдешь: третий дед и впрямь запустил руку в государственную казну.
Причем воровал он с таким неслыханным размахом, что оказался крупнейшим казнокрадом со времен основания Великой Ся! Вот император и повелел сослать весь род до последнего колена в назидание остальным.
Лишь оказавшись в ссылке и увидев жизнь глубинки своими глазами, Чу Аньань осознал: даже в эпоху мира и процветания простой люд сводит концы с концами с огромным трудом, месяцами не видит мяса и латает старую одежду до дыр. На этом фоне преступления третьего деда выглядели еще более чудовищными — казнь через обезглавливание была для него вполне заслуженной карой.
Но ведь их собственная ветвь семьи была ни в чем не повинна! Пусть императорский ревизор и проявил справедливость: выяснив, что они почти не поддерживали связей с главным домом, он назначил им минимальный срок каторги — всего три года.
И все же они пострадали совершенно безвинно! Законы древности с их круговой порукой были поистине беспощадны.
Теперь оставалось лишь одно: стиснуть зубы и пережить эти три года.
Отогнав тяжелые мысли, Чу Аньань протянул брату принесенный узел. В конце концов, он приехал сюда не для того, чтобы обливаться горючими слезами на груди у брата, а чтобы хоть немного облегчить жизнь своим родным.
— Здесь тридцать слоеных лепешек, они очень вкусные и долго не портятся. Вот попробуешь их — и сразу поймешь, что от покупателей у моего лотка отбоя нет! А еще тут три комплекта одежды — для отца, матушки и тебя. Ткань самая простая, грошовая, так что можете носить без опаски.
Приняв узел и нащупав внутри грубую холстину, Чу Пинчжоу мысленно похвалил брата: привези тот шелка, их бы здесь просто отобрали. Надо же, стоило Аньаню обрести ясность ума, как он стал таким рассудительным и практичным!
Лепешки и на вид казались невероятно рассыпчатыми, ароматными и сытными. И хотя старший брат терялся в догадках, откуда у изнеженного Аньаня вдруг прорезался талант искусного повара и торговая хватка, сейчас явно было не время задавать подобные вопросы.
Тем временем Чу Аньань деловито продолжил:
— Скажи мне сейчас точный размер своей стопы и мерки для одежды — для себя, отца и матушки. В следующий раз я сошью и привезу вам побольше вещей и обуви. Кстати, а почему отец с матушкой не пришли?
— Они отбывают повинность на другом участке, — спокойно пояснил Чу Пинчжоу. — Сам посуди, разве в нашем нынешнем положении мы можем ставить условия смотрителю и требовать, чтобы нас собирали всех вместе?
Чу Аньань с огромным облегчением перевел дух:
— Слава небесам! А то у меня уж душа в пятки ушла.
По правде говоря, не увидев родителей, он уже успел напридумывать себе самых страшных картин — боялся, что те не выдержали каторжного труда и слегли. Но, судя по спокойному лицу брата, худшие опасения были напрасны. Не желая тратить драгоценные минуты впустую, он быстро добавил:
— Тогда я приеду снова через некоторое время. Если вам что-то нужно — только скажи, я все достану и привезу!
— Хорошо, — Чу Пинчжоу окинул младшего брата долгим, глубоким взглядом. — Главное — береги себя и живи счастливо.
Со стороны сторожки раздался нетерпеливый окрик распорядителя, возвещавший, что время вышло. Чу Пинчжоу развернулся и зашагал обратно.
Глядя в удаляющуюся ссутулившуюся спину брата, Чу Аньань почувствовал, как горло снова перехватывает спазм, и крикнул ему вслед:
— Вы только держитесь! Вот закончится срок, выйдете отсюда, и мы снова заживем все вместе припеваючи!
В ответ донеслось лишь протяжное, удаляющееся:
— Зна-а-аю...
Когда Чу Аньань вышел за пределы Чжунциньюаня, возница принялся нахлестывать вола что было сил: если не поторопиться, они и к закату не успеют вернуться в деревню. Телегу нещадно трясло на ухабах; Чу Аньань изо всех сил вцепился обеими руками в деревянный борт, чтобы не вылететь на дорогу, но к концу пути все равно отбил себе все мягкое место.
Алое солнце медленно клонилось к горизонту, и тихая красота угасающего дня навевала далекие воспоминания.
Ему вспомнилась матушка — настоящая деловая женщина, железной рукой управлявшая собственной лавкой в столице. Чем бы она ни занималась — вышивала ли узоры или сводила баланс в счетных книгах, — маленький Аньань всегда тихонько сидел рядышком.
Вспомнилось, как отец часто брал его с собой на прогулки: они любовались весенним цветением, поднимались в горы, покупали всевозможные лакомства. Поначалу компанию им составляли бывшие соученики отца по академии, но те то и дело исподтишка или в открытую посмеивались над слабоумным ребенком и упрекали отца в излишней мягкотелости. Вскоре отец прекратил всякое общение с этими приятелями, и с тех пор они выбирались на прогулки только своей семьей.
Вспомнилось, каким озорным и непоседливым сорванцом был в детстве старший брат. Матушка строго-настрого наказывала ему не спускать глаз с младшего, но тот пропускал ее слова мимо ушей, уверенный, что Аньань и сам найдет дорогу домой. В результате однажды малыш действительно потерялся. В ту ночь отец с матушкой по очереди всыпали старшему сыну так, что тот долго не мог сесть. Когда же Аньаня наконец нашли и вернули домой, старший брат словно переродился: забыл про былые шалости и стал верным помощником матери, неусыпно оберегая младшего братишку.
Тогда он раз и навсегда осознал, что его маленький брат не такой, как все, и нуждается в постоянной защите и присмотре.
Радости тех детских лет были простыми и безоблачными — от таких снов обычно просыпаешься со счастливой улыбкой на губах. Вот только вся эта беззаботная радость доставалась ему ценой бесконечных тревог и лишений его близких.
Теперь же, когда туман в его голове рассеялся, он больше всего на свете мечтал лишь об одном: дождаться дня, когда отец, матушка и старший брат выйдут на свободу, чтобы вся их семья снова могла беззаботно отправиться на весеннюю прогулку.
—
После свидания со старшим братом его решимость разбогатеть во что бы то ни стало окрепла стократ.
Вернувшись домой, он первым делом взялся за приготовление новых сладостей из ямса.
Деревянные формочки, которые он заказывал плотнику Аню, были уже готовы и доставлены: размером с ладонь, четырех разных видов, по шесть штук каждого образца.
В уездном городе он заранее прикупил козьего молока и меда. Оба продукта стоили баснословно дорого, поэтому и цену на новое лакомство он намеревался поднять.
Когда все было готово, работа закипела.
Сначала он отварил на пару фиолетовый батат и ямс, растолок их в нежное пюре, а затем вмешал туда козье молоко, обжаренную клейкую рисовую муку и мед. В самом конце он соединил белую массу из ямса и лиловую из батата, но вымешивать до однородности не стал — так в готовом тесте сохранялись четкие, причудливо переплетающиеся между собой бело-фиолетовые разводы.
Затем оставалось лишь плотно набить этой массой деревянные формочки, сделать оттиск и отправить заготовки в пароварку.
Сам процесс не представлял никакой сложности, зато вкус превзошел все ожидания: нежный, тающий, умеренно сладкий и удивительно ароматный. Но главным козырем новинки был ее бесподобный внешний вид! Благодаря резным формочкам пирожные превратились в очаровательных пухлых зверушек: щеночков, котят, зайчиков и важных гусей.
Панды, конечно, тоже смотрелись бы невероятно мило, но здешние жители и слыхом не слыхивали о таком звере. Куда разумнее было вырезать потешных круглощеких щенят: любой малыш с первого взгляда узнает собачку и придет в неописуемый восторг от того, какая она забавная и совсем не похожая на строгие рисунки тушью!
В довершение всего Чу Аньань украсил каждое бело-фиолетовое пирожное несколькими золотистыми цветочками душистого османтуса. Вышло настоящее произведение искусства — на такую красоту даже зубы поднимать было жалко!
В первое же утро новинку смели с прилавка подчистую.
Ведь целебный ямс шел на пользу всем без исключения: и мужчинам, и женщинам, и гэрам — недаром лекари в аптеках так любили назначать из него укрепляющие отвары и каши.
Хотя в основе лепешек и паровых пирожных лежали одни и те же продукты, способ приготовления менял все: одно блюдо жарилось на масле, а другое томилось на пару. К тому же благодаря добавлению козьего молока и меда паровые пирожные отличались более тонким сливочно-сладким вкусом и воздушной текстурой.
Поэтому, даже несмотря на внушительную цену в десять вэней за штуку, от покупателей не было отбоя! Соседние лоточники, глядя на эту картину, буквально зеленели от зависти и то и дело отпускали за спиной едкие колкости. Впрочем, переходить от слов к делу и строить козни никто не осмеливался: во-первых, по улице постоянно прохаживались стражники, а во-вторых, все помнили, что супруг молодого хозяина — целый тысячник! В прошлый раз весь рынок собственными глазами видел этого статного гиганта: один такой в драке десятерых уложит, а уж какие высоты ждут столь молодого командира в будущем — страшно даже представить!
С появлением очередной новинки ежемесячный доход Чу Аньаня заметно вырос. Если подумать, деньги он зарабатывал весьма неплохие.
Однако и предстоящие расходы исчислялись немалыми суммами, так что почивать на лаврах было рано — требовалось смотреть на несколько шагов вперед. Продажи бамбуковых пирожных уже достигли своего потолка, а рецепты лепешек и фигурных сладостей из ямса рано или поздно разгадают конкуренты. Полагаться на них вечно нельзя — нужно непременно придумывать что-то новое.
Вот только что именно вывести на рынок дальше, он пока не решил. В его памяти хранились сотни всевозможных рецептов, но для большинства из них в здешних краях просто невозможно было достать нужные продукты.
К тому же он торговал исключительно по утрам с уличного лотка, не имея собственного помещения, а основную массу его покупателей составляли женщины и дети. С учетом всех этих обстоятельств затевать жарку шашлыков или установку кипящих котлов хого было совершенно неуместно — тут требовался долгий и трезвый расчет.
Впрочем, стоило ему только подумать о шашлычках на углях, как он невольно облизнул пересохшие губы: до чего же захотелось жареного мяса! Но сидеть у жаровни в гордом одиночестве — занятие скучное, поэтому он отправился за Чжоу Жуем. Услышав, что друг задумал очередную кулинарную диковинку, тот с радостной улыбкой согласился составить компанию.
Выслушав список необходимых приготовлений, Чжоу Жуй решительно заявил:
— С тебя пряности, овощи и мастерство повара, а деньги на мясо и древесный уголь чур с меня!
Опасаясь, что приятель по душевной щедрости спустит последние гроши, Чу Аньань особо подчеркнул, что мяса нужно взять совсем чуть-чуть, а заодно попросил прихватить в лавке одно рассыпчатое ореховое печенье — таосу.
В этом и заключалась главная беда шашлыков на двоих: если хочется попробовать всего понемногу, приходится брать каждого продукта буквально по горсточке, иначе просто не съешь.
Быстроногий Чжоу Жуй вмиг помчался в уездный город за мясом и углем, а Чу Аньань отправился на задний двор собирать свежую зелень.
Его огородик занимал всего две фэни земли: поскольку Чжао Цзюньи был приезжим и собственного надела в деревне не имел, эти грядки Чу Аньань вскопал собственными руками прямо вдоль стен дома.
За своим крошечным хозяйством он ухаживал с величайшим тщанием и даже не жалел денег на покупку редких для здешних мест семян.
Поэтому на этом скромном клочке земли дружно зеленели самые разнообразные овощи — каждого вида всего по нескольку кустиков, как раз чтобы хватило на одного человека. Одни всходы только-только проклюнулись из земли нежными изумрудными росточками, а другие уже налились соком и просились на стол.
Наконец-то ему больше не нужно было тратить медяки на покупку овощей! Один лишь взгляд на эти ухоженные, пышущие зеленью грядки поднимал настроение. Он уже точно прикинул, что именно сорвет к сегодняшнему ужину.
— Никак Ань-гэр овощи к столу собирает?
Чу Аньань поднял голову: у плетня стояла их соседка через один двор, тетушка Ху. Держа за руку семи- или восьмилетнего внука, она с любопытством вытягивала шею, разглядывая его огород. Раньше Чжао Цзюньи постоянно покупал овощи у соседей, и эта самая тетушка Ху была одной из его главных поставщиц.
Не прекращая работы, Чу Аньань вежливо кивнул:
— Так и есть, тетушка.
— Доходили до меня слухи, будто ты в городе утренними завтраками торгуешь. Говорят, цены ломишь немалые, небось серебро лопатой гребешь! Чего ж тогда сам в земле копаешься? Охота тебе спину гнуть из-за такой мелочи?
Чу Аньань с лучезарной улыбкой поднял вверх только что срезанный стебель спаржевого салата — восуня:
— Так ведь на продажу выращиваю! Вы же сами знаете, тетушка, что у меня в городе свой лоток имеется. Не желаете прикупить свеженького? По-соседски уступлю дешево — всего по одному вэню за стебель!
Прежде сама тетушка Ху продавала этот салат Чжао Цзюньи по три вэня за два стебля — ровно по городской рыночной цене.
Так что цена, которую назвал Чу Аньань, была ниже ее собственной — предложение, можно сказать, в высшей степени великодушное!
Но разве стала бы тетушка Ху покупать овощи, когда у самой полный огород этой зелени?! И надо же: с виду этот Чу Аньань такой хрупкий, нежный, разговаривает с неизменной ласковой улыбочкой, а как подвернется случай — так припечатает словом, что хоть стой, хоть падай, и ведь формально даже придраться не к чему!
Поняв, что молодой фулан откровенно над ней насмехается, тетушка Ху мгновенно переменилась в лице и желчно бросила:
— Нашел дурочку! Стану я еще свои кровные медяки на покупную траву переводить!
— Вот и я о том же, — невозмутимо подхватил Чу Аньань, в точности копируя ее интонацию и неспешно отряхивая комья земли с корней салата. — Я ведь тоже не круглый дурак, чтобы за чужую зелень втридорога платить.
Смерив его полным ненависти взглядом, тетушка Ху круто развернулась и зашагала прочь, а ее внучонок напоследок плюнул в сторону огорода и скорчил рожу.
От такой выходки у Чу Аньаня внутри все вскипело. Пусть последнее слово в перепалке и осталось за ним, но кому понравится, когда к тебе прямо у порога собственного дома цепляются на пустом месте? Тем более соседи, с которыми прежде жили вполне мирно!
Поначалу Чу Аньань решил было, что тетушка Ху тоже положила глаз на его городскую торговлю.
В последние дни от любопытных односельчан просто проходу не было: стоило перекинуться парой дежурных фраз о погоде, как разговор тут же сворачивал на его доходы и рецепты.
Узнав, что за место на рынке нужно платить аренду, крестьяне хватались за головы, а услышав, что придется еще и идти на поклон в уездную управу за казенными бумагами, и вовсе шли на попятный. Вот если бы Ань-гэр взял все эти хлопоты на себя и устроил им готовое дельце — тогда другое дело!
Люди лезли к нему с показным радушием, пытались набиваться в родню и пели соловьями: мол, в городе человеку пришлого роду-племени пробиться трудно, а с нашей поддержкой ты там не будешь чувствовать себя одиноким сиротинушкой и никто тебя в обиду не даст!
И это при том, что и он сам, и Чжао Цзюньи были в этих краях людьми приезжими — откуда уж тут взяться деревенской родне?!
Однажды, когда эти лицемерные речи окончательно вывели его из терпения, он без обиняков отрезал:
— Из всей моей родни половине уже головы отрубили, а вторая половина на каторге кайлом машет. Вы из которых будете?
Тут-то до охотников за легкой наживой наконец дошло, что Чу Аньань родом из далекой столицы и никаких бедных родственников в приграничной глуши у него быть не может, а в их захолустье он угодил лишь потому, что его семью сослали за государственное преступление. Все заготовленные речи о братской любви и родственных узах мгновенно застряли у них в глотках, а лица вытянулись и пошли пятнами.
Этот дерзкий и бесстрашный ответ доставил Чу Аньаню немалое удовольствие. Ну а если находились совсем уж толстокожие наглецы, он не стеснялся прикрываться именем Чжао Цзюньи.
Вся деревня прекрасно знала, что грозный тысячник превратился в беззаветного подкаблучника: если уж он пылинки сдувал со своего фулана, когда тот был блаженным дурачком, то теперь, когда юноша обрел разум и начал загребать серебро, муж за него и подавно любого со свету сживет! Пожалуйся ему Чу Аньань, приукрасив пару слов о том, как соседи его обижают, — и Чжао Цзюньи в тот же вечер разнесет их избы по бревнышку!
Связываться с тысячником Чжао деревенские боялись как огня, да и сам Чу Аньань оказался орешком не по зубам, так что вскоре охотники до чужих секретов поумерили свой пыл.
Вот и сегодня Чу Аньань сперва подумал, что тетушка Ху пришла вынюхивать про его торговлю, однако, прокрутив в голове их короткую стычку, понял, что дело совсем в другом.
У семейства тетушки Ху не было ни смелости, ни лишних денег для открытия собственного дела. Скорее всего, увидев его цветущий огород, женщина смекнула, что теперь он перестанет покупать у нее овощи. Лишившись легкого приработка, она затаила обиду и явилась выместить злость.
— Эх... — вздохнул Чу Аньань. Он прекрасно понимал, каким тяжким трудом достается крестьянам каждый медяк, но срывать свою досаду за упущенную выгоду на соседе было со стороны тетушки Ху уже настоящим свинством.
Впрочем, Чу Аньань был отходчив: вспыхивал быстро, но и остывал мгновенно. Тратить свои нервы и портить себе настроение на весь день из-за подобных мелочей он точно не собирался.
***
http://bllate.org/book/27695/3938138
Olliargent (читатель/заложение основ)
26 октября 2026 в 16:12
0
Nirvana3 (читатель/заложение основ)
26 октября 2026 в 18:02
0
