Почему я всё-таки довольно сильно люблю Цай Линьшань? В голове у неё, конечно, немного сумятица, характер — рассеянный, но не стоит думать, будто её глуповатая улыбка означает наивность. На самом деле Цай Линьшань — человек по-настоящему широкой души. И главное — она отлично понимает, кто она сама и кто вокруг неё; чётко знает, сколько весит сама и сколько — другие. В этом отношении я и Е Цзялань явно уступаем ей.
Мы ещё немного поболтали, и она с любопытством спросила, правда ли я менял имя. Я кивнул и сказал, что Ли Чуньфэн — моё настоящее имя, а Ли Цюань — всего лишь сценический псевдоним. Возможно, как только все узнают имя Ли Цюань, мне больше не захочется быть актёром, и я вернусь к своей прежней жизни под именем Ли Чуньфэн.
— Вот именно поэтому и говорят, что мозги у Цай Линьшань ещё глупее, чем у меня! — Эта фраза, от которой Сюйцзя точно бы упала в обморок, вызвала у неё лишь восхищённое «Ух ты!»: — Ты такой умный! Как это я сама до такого не додумалась? Посмотри, ты уже снялся в двух фильмах, сериал «Давай поженимся!» так хорошо шёл в эфире! Готова поспорить, через несколько лет имя Ли Цюань будет на слуху у всех!
Я промолчал и начал складывать и перескладывать конфетные обёртки — красные и синие.
— Вообще-то… мне кажется, я слишком тороплюсь.
Эти слова «слишком торопишься» впервые произнёс Цянь Тан. Тогда я ничего не понял из его бормотания, а сейчас до меня наконец дошло: Цянь Тан говорил не только о моём характере, но и недоумевал, зачем мне так спешить вступать во взрослую жизнь.
До того как стать актёром, моя жизнь была раздражающей, скучной, полной сомнений и хаотичной отваги. Я жаждал чего-то нового, чтобы разрушить эту унылую рутину. А вот за этот год на сцене я по-настоящему, по-настоящему счастлив. Но вместе с тем это счастье постоянно сопровождается огромным чувством сожаления. Где-то глубоко внутри я всё время жалею о своём выборе… Мои школьные годы закончились слишком, слишком быстро. Мне кажется, будто я так и не успел сделать кучу важных вещей. Бросать начатое на полпути — это совсем не про меня.
— Даже история с вырезанием сцен в «Люй Чжу» напомнила мне об этом. Инь Цзыянь снялась в двадцати фильмах в роли безликой красавицы, прежде чем достигла нынешнего уровня игры. Она — мой ориентир на будущее. Но, честно говоря, я не уверен, стоит ли оно того. Мне ведь ещё так мало лет, впереди ещё столько возможностей. Боюсь, что, поспешив стать актёром, я упущу много другого.
Цай Линьшань всё это время молча слушала мои бессвязные рассуждения, но в какой-то момент я заметил, что её глаза покраснели, а в них заблестели слёзы:
— Да! Именно об этом я и переживаю! Мне ещё так мало лет, впереди ещё столько возможностей! — повторила она мои слова, но с куда большей решимостью. — …Иначе можно упустить столько всего! На самом деле нет нужды спешить создавать семью!
Я запнулся:
— Какую семью?
— Ли Цюань, ты такой глубокий человек! Ты всё так точно сказал!
— Что я сказал?
— Ты точно мой лучший друг!!
Я нахмурился, собираясь уточнить, но Цай Линьшань вдруг бросилась ко мне, крепко обняла и чмокнула прямо в губы, после чего стремглав убежала. Я остался в полном недоумении, вытирая рот и думая, что Цай Линьшань, наверное, перебрала с алкоголем.
Жаль, что нельзя её отлупить. Эх.
На следующее утро я рано поднялся, и, как и ожидалось, Цянь Тан уже сидел в гостиной. Он типичный человек с внешней расслабленностью и внутренней собранностью. Сколько бы поздно ни вернулся домой, на следующий день в семь утра он встаёт, словно заведённые часы.
Я послушно уселся напротив него и рассказал всё, что случилось прошлой ночью с Е Цзяланем. За окном светило особенно яркое солнце — хоть и тонкое, и бледное, но оно наполнило всю гостиную Цянь Тана светом и играло на его волосах.
В комнате царила тишина, нарушаемая только моим голосом и шелестом газеты в его руках.
— …В общем, всё так и было.
Когда я замолчал, Цянь Тан, наконец, оторвал взгляд от газеты.
Он посмотрел на меня, потом сказал:
— Спортсменка, каждый раз, когда ты сам приходишь ко мне, это обязательно к чему-то плохому.
От этих слов мне сразу стало неловко. Прикинув, я понял — он прав. Чёрт, моя жизнь и правда сплошная череда самоубийственных поступков и поиска козлов отпущения!
Он продолжил спокойно:
— Ты считаешь, что поступил неправильно?
Я совершенно не чувствовал вины, но, оценив ситуацию, благоразумно кивнул. По опыту зная, что дальше последует допрос о том, в чём именно я провинился и почему, зная же, что виноват, всё равно пошёл на это — чёртова логическая ловушка!
Но Цянь Тан не стал меня допрашивать. Он сразу подвёл итог:
— Между тобой и Е Цзяланем нет серьёзных разногласий, это просто личная неприязнь. Но ты унизил его при всех, в том числе при его девушке — это было твоё провокационное действие. Поговорим пока только об этом. У каждого есть чувство собственного достоинства. Понимаешь?
— Понимаю.
— Ты лишил его лица, и теперь ему пришлось самому отстаивать свою честь. Какое животное самое агрессивное? Собака, которую на улице избили до полусмерти.
Я неловко потер руки:
— …Ты хочешь сказать, мне не следовало его ударить?
Цянь Тан снова опустил глаза на газету. Я тоже бросил взгляд на заголовок первой полосы — там с пафосом сообщалось, что скорость глобального потепления продолжает расти. Он спокойно произнёс:
— Моё отношение не меняется. Слова Е Цзяланя, скорее всего, и правда были грубыми. Но ты перенёс личную ссору на рабочий ужин — это неприемлемо.
Я помолчал:
— …Да, наверное, сначала мне действительно не стоило сбивать его руку. Даже если бы он поцеловал меня, ничего страшного бы не случилось.
Цянь Тан промолчал. Через некоторое время сказал:
— Притвориться пьяным — неплохая идея. Почему ты сразу не подумал об этом? Или хотя бы мог позвонить мне. Или, в крайнем случае, если уж так не хотел играть в их игру, никто бы тебя не заставил.
Я беззвучно приоткрыл рот, горько подумав: «Если бы у меня было столько хитростей, разве я оказался бы в такой жалкой ситуации?»
Долгое молчание. Потом Цянь Тан вздохнул:
— Знаешь, я и правда ожидал, что однажды придётся вытаскивать тебя из какой-нибудь крупной передряги. Но не думал, что это окажется именно такая история и случится позже, чем я предполагал.
Я уставился на газету, не зная, что значили его слова. Цянь Тан никогда не злился и, по сути, не нуждался в этом. Всего несколько фраз — и я чувствовал, как сердце колотится у горла. Но были ли его слова приговором? Я не смел уходить и молча наблюдал, как утренний свет перемещается с его волос на плечи, пока он снова не поднял на меня глаза:
— Почему ещё здесь стоишь? Ещё что-то сказать хочешь?
Я осторожно спросил:
— Нет. Просто… можно мне уже идти?
Цянь Тан отложил газету — чёрт, он уже дочитал до последней страницы:
— А не хочешь сегодня со мной сходить навестить Е Цзяланя, посмотреть, как у него дела?
Я замахал руками:
— Нет-нет-нет, лучше я не пойду. Я подожду здесь твоих хороших новостей. Передай Е Цзяланю, что мне очень жаль, и мы, конечно, сможем остаться друзьями.
Цянь Тан чуть приподнял уголки губ, но тут же выражение лица снова стало нейтральным.
— Откуда только таких монстриков выпускают, — услышал я, как он тихо пробормотал мне вслед.
Я обернулся:
— Кого? Е Цзяланя?
— Иди в свою комнату!
Рассказав всё Цянь Тану, я немного успокоился. Прошлой ночью почти не спалось, а сегодня не было никаких дел, поэтому я лёг вздремнуть. Но меня разбудил звонок телефона.
— Ли Цюань… уууу… Ли Цюань, где ты? Можешь приехать за мной?
Голос был настолько жалким, что я вздрогнул и отодвинул телефон подальше:
— Кто это?
Цай Линьшань говорила тихо и сбивчиво. Я с трудом разобрал, что она просит меня приехать по указанному адресу и что теперь доверяет только мне.
Её плач вывел меня из себя. На улице уже был третий или четвёртый час дня. Утром ещё светило солнце, а к полудню небо затянуло тучами. Цянь Тана дома не было, поэтому я отправил ему сообщение и сел в такси.
По дороге до меня дошло: как это я так опрометчиво выскочил на улицу? Ведь теперь я — актёр, пусть и не очень известный, но всё же имею хоть какую-то узнаваемость! Как можно выходить без тёмных очков? Это же непростительно! Я быстро обмотал шею шарфом, закрыл им лицо и включил геолокацию на телефоне, после чего отправил Цянь Тану ещё одно сообщение: [Я поехал за Цай Линьшань!].
Адрес оказался очень далеко. Такси то и дело сворачивало, и счётчик щёлкал так, что мне было больно смотреть. Наконец мы остановились у подъезда какого-то жилого комплекса.
Я совершенно не знал дороги. Небо уже темнело, и, спрашивая у прохожих, я с трудом нашёл нужный подъезд. У входа Цай Линьшань сидела, уткнувшись в постамент каменного льва.
Сегодня на ней не было ни грамма макияжа, брови были редкими, лицо — бледным и измождённым, будто только что извлечённый из могилы зубок чеснока. Я осторожно подошёл, и Цай Линьшань растерянно подняла на меня глаза. Первое, что она сказала:
— Мне так холодно, Ли Цюань.
Я отдал ей свой шарф и куртку. В такси она прижалась ко мне, будто у неё совсем не осталось сил.
— Что с тобой? Ты в порядке? Где мы вообще?
Я задал ей несколько вопросов подряд, и наконец она тихо ответила:
— Я так голодна…
Чёрт, что тут скажешь? Адрес, который она дала, был настолько далёк, что из трёхсот юаней, взятых с собой, почти все ушли на такси. Но от её жалобного бормотания и мне стало голодно, поэтому я попросил водителя остановиться и купил нам по запечённому сладкому картофелю.
Водитель недовольно проворчал:
— Только не пачкайте мои сиденья! Вчера только обивку поменял.
☆
Я смотрел, как Цянь Тан подходит ко мне, но за несколько шагов до меня он вдруг остановился. Он коротко и пристально взглянул на меня, затем резко развернулся и пошёл обратно. Я услышал, как лежащий на земле Е Цзялань снова глухо застонал, а Цай Линьшань бросилась к нему.
Она плакала:
— Не бей его больше!
Когда Цянь Тан вернулся, мы молча посмотрели друг на друга. Не знаю, что он прочитал в моих глазах, но нахмурился и, не торопясь поднять меня, крепко обнял:
— Всё в порядке, малыш.
Это второй раз, когда я слышу, как Цянь Тан говорит таким тоном — нежно и спокойно, причём не по телефону.
Честно говоря, откуда у него всегда такой приятный запах? Всегда пахнет сушёными цитрусами и кожей. У меня, видимо, отличное обоняние — точно не простужен.
— Я подниму тебя, — спокойно сказал он.
Только сейчас я почувствовал, как кровь снова потекла по телу, и из носа снова потекло. В голове громыхнуло: «Чёрт, меня избили!!! Е Цзялань меня избил!!!»
Цянь Тан даже не взглянул на Цай Линьшань и унёс меня прочь.
Я уже говорил, что Е Цзялань любит гонять и проезжать на красный свет. Но сегодня Цянь Тан нарушил как минимум четыре светофора — удивительно, что полиция его не поймала. В больнице я понял, какой смелостью обладал Цянь Тан, решившись обнять меня. На мне было не сопли, а настоящая кровь — вся морда в крови!
От удара о фонарный столб у меня от правой щеки до левой осталась глубокая рваная рана. Раньше, когда я мало одевался, даже не чувствовал боли.
Я сидел в куртке Цянь Тана, подняв лицо для осмотра врачу, и краем глаза заметил, что приехали Аймо и Сюйцзя.
Увидев моё окровавленное лицо, Сюйцзя бросилась ко мне:
— Не зашивайте иглой! Просто обработайте, мы сами найдём пластического хирурга.
Даже в такой момент она переживала за мою внешность!
Но Сюйцзя не договорила — Цянь Тан вывел её из кабинета. Осталась только Аймо, молча разглядывавшая меня среди запаха йода и спирта.
Она неспешно спросила:
— Сфотографироваться?
И врач, и я невольно дернулись, но я подумал и, глупо улыбнувшись, с трудом показал знак «V», чтобы Аймо сделала фото моего кровавого образа.
Я всё ещё находился в состоянии шока. Всю эту ночь обо всём позаботился Цянь Тан. Он возил меня из одной больницы в другую, всё время держа за руку. Когда пластический хирург осмотрел рану, он сказал, что нужно наложить два шва.
http://bllate.org/book/2686/294039
Готово:
