Опустив голову, Ян Цзинмо тут же потерял всякий аппетит.
Если выражаться вежливо, это можно было назвать кажей. Но по правде говоря, перед ним стояла миска воды, в которой плавало всего несколько рисонок. Он потыкал их палочками — сосчитать и то было можно.
С питанием вроде такого оставаться здоровым могло только чудом.
Но хорошо уже то, что вообще удавалось хоть что-то поесть. Прежнему владельцу тела, чтобы заполучить такую миску баланды, приходилось ещё и угождать хозяевам дома.
Ян Цзинмо закрыл глаза и, зажав нос, влил в себя эту рисовую водицу.
Снаружи послышался какой-то шорох, после чего всё окончательно стихло. Вероятно, домашние ушли работать.
Ян Цзинмо полежал ещё немного, дожидаясь, пока в теле появятся хоть какие-то силёнки, и решил встать с кровати и выйти осмотреться. От лежака до двери — расстояние, которое здоровый человек преодолел бы шагов за десять, — он еле одолел за несколько минут. Три шага — передышка, пять шагов — остановка. С трудом добравшись до дверного косяка, он уже тяжело дышал, словно мехи кузнеца.
Ухватившись за косяк, чтобы устоять на ногах, он поднял глаза и огляделся.
Со всех сторон его окружало сплошное кольцо густо-зелёных гор, сквозь которые вилась лишь тоненькая тропка, уводящая к деревенским воротам. На полях сгорбившись трудились люди, то и дело кто-нибудь распрямлял спину и вытирал пот рукавом.
В конце тропки виднелась ещё одна гора — именно её Ян Цзинмо и ожидал увидеть.
Ян Цзинмо долго стоял, прислонившись к косяку, пока ноги совсем не ослабли и перестали держать, так что он просто сел прямо на пол.
Он долго вглядывался в эту дорогу, а уголки его губ искривились в улыбке, которая выглядела куда хуже слёз.
Древний мир. Он действительно попал в древность.
Неизвестно, сколько просидел он на земле, но когда он сжав зубы попытался подняться, откуда-то сбоку неожиданно протянулись две руки и крепко поддержали его.
Ян Цзинмо повернул голову и узнал пришедшую.
Это была тётушка Лю, их соседка.
Тётушка Лю обладала добрым сердцем и в глубине души терпеть не могла выходки Янь Дачэна и его жены, поэтому порой, пользуясь их отсутствием дома, тайком подкидывала прежнему владельцу тела какой-нибудь нехитрый съестный гостинец. Тот был ей искренне за это благодарен.
Тётушка Лю усадила его обратно на край постели. В её глазах читались и жалость, и досада: Ах ты ребёнок, совсем сдурел! Чего удумал?!
Ян Цзинмо приоткрыл рот, но не успел и слова сказать, как тётушка Лю похлопала его по тыльной стороне ладони и тяжело вздохнула: Здоровье у тебя слабое, духом ты падший, заступиться за тебя в доме некому — всё, что тебе пришлось вытерпеть за эти годы, у меня на глазах происходило. Но этот Чжу Юй хотя бы работящий парень, руки-ноги на месте, серебро зарабатывает. Кто знает, может, он согласится нанять тебе лекаря?
Она замолчала на мгновение, скользнув взглядом по исхудавшему до одних костей лицу Янь Цзинмо, и её голос смягчился: Хуже, чем сейчас, жизнь всё равно не станет. Сяо Мо, разве можно, чтобы в человеческой жизни всё всегда шло по плану? Тебе нужно смотреть на вещи проще.
Глядя на тётушку Лю, Ян Цзинмо почувствовал, как в груди разлилось крошечное тепло. Он криво улыбнулся и тихо произвел: Спасибо вам, тётушка, я всё понимаю.
Увидев его улыбку, тётушка Лю на миг замерла.
Этот мальчишка рос у неё на глазах, и, сколько она себя помнила, ей ещё ни разу не доводилось видеть его улыбающимся. Из-за многолетней прикованности к постели он исхудал до неузнаваемости, кожа отливала болезненной желтизной, однако черты лица от природы были хороши. И эта недавняя улыбка вдруг придала ему какое-то трогательное, миловидное выражение. Впрочем, немудрено: при таком-то отце и такой жизни — попробуй тут улыбнись.
А раз теперь он может улыбаться, значит, должно быть, всё обдумал и успокоился.
Сейчас, в мае, в разгаре были полевые работы, у тётушки Лю дома дел невпроворот, так что задерживаться она не могла. Уходя, она настойчиво наказала ему хорошенько поберечь себя и больше не совершать глупостей, и лишь добившись от Янь Цзинмо неоднократных заверений, задорно оглядываясь через каждые пару шагов, наконец удалилась.
Ян Цзинмо не стал торопиться возвращаться в комнату и примостился прямо под навесом, полулёжа-полусидя.
Солнце палило вовсю, однако его слабое тело почти не ощущало жары.
Глядя на далёкие гряды наслоившихся друг на друга гор, он начал размышлять, как поступить дальше.
Тётушка Лю была права: на жизнь нужно смотреть проще. Небеса позволили ему прожить ещё одну жизнь, так что нельзя просто взять и бесславно умереть вот так.
Но выходить замуж за Чжу Юя — это абсолютное табу.
Свирепый охотник.
Живёт в глухих горах.
Стоило этим словечкам соединиться в голове, как перед глазами сразу вставали образы дикарей из новостей: лохматые, чумазые, поедающие сырое мясо, с буйным нравом и совершенно не умеющие разговаривать.
Вдруг у этого Чжу Юя не задастся охота или он сорёт на ком-то злость на стороне, а вернувшись домой, увидит перед собой его, хилого калеку, и решит сорвать зло на нём?
С его нынешним хрупким телом, разваливающимся от любого ветерка, о каком сопротивлении мог идти речь? Стоит собеседнику дать оплеуху — и он тут же распрощается с жизнью.
Чем больше Ян Цзинмо об этом думал, тем сильнее у него холодело в затылке.
Никаких браков по сговору быть не должно. Он — прекрасный молодой человек из двадцать первого века, как он может смириться и выйти замуж за мужчину?
Бежать! Обязательно бежать!
Вот только хватит ли у него сил и способностей сбежать за два дня из этой богом забытой глуши, со всех сторон окружённой горами, где даже простая ходьба отнимает последние душевные силы?
Ян Цзинмо посмотрел на ту самую единственную тропку, ведущую из деревни, и умолк.
Деревня Вейцао пряталась в горных складках, и дорога к городку была всего одна. По обеим её сторонам высились крутые склоны, поросшие дремучим густым лесом.
Днём все деревенские работали в поле, а возвращались по домам лишь с наступлением темноты, и то поодиночке или небольшими группами. Для Ян Цзинмо это означало одно: если он хотел сбежать так, чтобы никто ничего не заметил, ему следовало отправиться в путь либо под покровом ночи, либо ранним утром до рассвета.
Он выбрал второй вариант.
Ночью в горах бродили дикие звери, а его хилого, разваливающегося на куски тела не хватило бы даже на один зубок голодному волку.
Разведав дорогу из гор, Ян Цзинмо завернул в узелок свои нехитрые пожитки — всего парочку старых одежд — и спрятал у самого сердца медную монету, которую копил целых полгода. Это было всё его имущество.
Как раз в те дни Янь Цзылюй вернулся домой на отдых, и всё внимание Янь Дачэна с женой было целиком и полностью приковано к их сокровищу-сыну. Воспользовавшись этим, Ян Цзинмо бесшумно отворил заднюю калитку во дворе и растворился в ночной темноте.
На краю небосклона только-только проступила сероватая белизна рассвета, в горах клубился густой туман, готовый при малейшем движении пропитать одежду влагой. Он не посмел идти по главной деревенской дороге и выбирал исключительно горные тропинки. Тропинками их можно было назвать лишь с натяжкой — обыкновенные глинистые колеи, которые протоптали охотники. Накануне шёл дождь, и земля превратилась в сплошное скользкое месиво, в котором нога тонула по самую щиколотку.
В воздухе висел тяжелый запах прелых листьев вперемешку с ароматом влажной травы после грозы. Не сказать чтобы противный, но от него у человека сдавливало грудь.
Ян Цзинмо продвигался с огромным трудом. Слабость зародилась в нём еще в материнской утробе, и хотя в доме Янь Дачэна его худо-бедно кормили, досыта он не ел никогда. Не пройдя и двух ли, он начал тяжело задыхаться, а перед глазами заплясали черные круги. Прислонившись к стволу дерева, он немного перевёл дух и снова зашагал дальше, стиснув зубы.
Нельзя останавливаться. Стоит остановиться — и его ждёт верная смерть. Нет, смерть была бы лучше.
При этой мысли Ян Цзинмо набрался ещё немного сил и, шатаясь, поплёлся вперёд.
Однако судьба распорядилась иначе. Горная дорога становилась всё круче, а когда рассеялся туман, он понял, что совершенно не узнаёт местность.
Исследованная им накануне тропка неизвестно где разветвлялась, и он в панике свернул налево. Окружавший его лес становился всё гуще, так что о том, чтобы разобрать дорогу, не было и речи.
Лоб покрылся холодным потом, ноги подкосились, и он кубарем покатился вниз по склону.
Лицо засыпали сухие ветки и прелая лихорадка, он безуспешно пытался ухватиться хоть за что-то, но руки ни за что не цеплялись, и тело неуправляемо летело кувырком. Спина со всего маху врезалась в торчащий из земли корень, от резкой боли перед глазами вспыхнули искры. Сколько он так катился — неизвестно, но в конце концов тяжело шмякнулся в липкую грязь и замер, не в силах пошевелиться.
Во всём теле не осталось ни единого места, которое бы не болело. Одежда в нескольких местах разодралась о ветки, ладони были сплошь в кровавых царапинах, а левый сапог неизвестно куда слетел. Он попытался приподняться, но стоило рукам наполовину выпрямить тело, как он снова рухнул вниз.
В груди словно застёк тяжёлый валун, вздохнуть было невозможно.
Припав лицом к грязи, Ян Цзинмо жадно глотал воздух. Зрение постепенно затуманивалось, и дневной свет вокруг темнел круг за кругом.
В затуманенном сознании промелькнула мысль: умереть вот так в горах — тоже неплохо, во всяком случае лучше, чем быть волоком утащенным обратно и выданным замуж за этого Чжу Юя.
Прежде чем его сознание окончательно померкло, ему смутно показалось, будто впереди, совсем недалеко, мелькнул плетёный забор. Сразу за ним стояла сложенная из камня и дерева хижина, под навесом которой висело несколько высушенных шкур животных.
Жилые люди...
Он попытался позвать на помощь, губы едва слышно шевельнулись, но из горла не вырвалось ни звука.
Мир вокруг погрузился во тьму.
Когда он очнулся вновь, перед глазами предстал низкий деревянный потолок. Свет проникал сквозь щели в оконной раме, отбрасывая тонкое световое пятно на глиняную стену. Тело укрывало грубое одеяло — не мягкое, зато сухое и тёплое, от которого исходил едва уловимый аромат лесных трав и древесной коры.
Ян Цзинмо долго неподвижно лежал, глядя в потолок, пока сознание медленно возвращалось к нему.
Он попробовал пошевелить пальцами — кончики ощутили грубую солому циновки. Запястья были обмотаны тканью, ладони аккуратно очищены и чем-то намазаны. Ощущался лёгкий холодок, и боль заметно утихла. На спине тоже была свежая нижняя одежда; промокшее насквозь рваное рубище аккуратно сложили и оставили в ногах кровати.
Он тупо уставился на эту аккуратно сложенную одежду, на какое-то время погрузившись в ступор.
Как давно никто не проявлял к нему такой заботы?
Дверь со скрипом отворилась, и в комнату кто-то вошёл.
Вошедший был необычайно высок ростом, с широкими плечами и спиной. На нём была надета короткая куртка цвета индиго, а рукава закатаны до локтей, обнажая крепкие, пропорционально сложенные руки — такие бывают у тех, кто постоянно пропадает в горах. В руках он держал глиняную миску, от которой поднимался лёгкий пар, разнося по комнате свежий аромат рисовой каши.
Черты его лица были резкими и мужественными: высокие надбровные дуги, глубоко посаженные глаза, а взгляд казался спокойным и неподвижным, как омут в горах. При первом взгляде его бесстрастное выражение лица казалось довольно устрашающим.
Заметив, что пациент пришёл в себя, мужчина не выказал никаких лишних эмоций. Он просто подошёл, сел на край кровати и поставил миску на маленький деревянный столик у изголовья:
— Очнулся — так сначала поешь каши.
Ян Цзинмо настороженно оглядел его.
С виду этот человек совсем не походил на злодея, но ведь и Янь Дачэн поначалу не выглядел способным продать собственного сына. Его уже один раз предали, так что теперь он смотрел на всех с удвоенной подозрительностью.
— Это ты меня спас? — хриплым голосом спросил Ян Цзинмо.
Мужчина коротко кивнул и подвинул миску ближе.
Ян Цзинмо не стал прикасаться к еде.
— Где это мы? — спросил он. — И как далеко от деревни Вейцао?
Мужчина качнул миску ещё ближе и лаконично бросил:
— Сначала поешь.
Ян Цзинмо поджал губы. В этот момент его живот некстати издал громкое урчание, отчего лицо парня мгновенно залилось краской.
Он действительно был страшно голоден. В доме Янь наесться досыта ему не удавалось никогда, а прошлой ночью он еще и полночи скитался по лесу натощак. Сейчас же запах рисовой каши дразняще проникал прямо в ноздри, заставляя желудок сжиматься от кислых спазмов.
Взяв миску, он опустил голову и принялся медленно есть. Каша оказалась густой и наваристой, мягкой на вкус, и хотя никаких приправ к ней не полагалось, в ней чувствовался настоящий, сытный вкус зерна. Всего за несколько ложек миска опустела, и он даже вылизал её дочиста со стенок. Лишь опустив пустую посуду обратно, Ян Цзинмо заметил, что сидевший напротив мужчина всё это время не сводил с него глаз, отчего ему стало жутко неловко.
http://bllate.org/book/25482/3038587
Готово:
