Братья одновременно замолчали.
Цзун Хэн ясно чувствовал, что Цзун Кэ погружён в размышления. Если уж хочешь добыть сведения о Ли Тинтин, разумнее всего начать с её подруги детства — той, что всегда рядом.
Правда, Руань Юань, хоть и проявляла искренний энтузиазм, явно не вызывала у Цзун Кэ ни малейшего интереса. Цзун Хэн знал характер старшего брата: тот всегда снисходительно относился к женщинам, если только они не были его возлюбленными — всех остальных он считал ничтожествами.
Поэтому, глядя, как Руань Юань с чистым сердцем пытается завоевать расположение Цзун Кэ, Цзун Хэн не мог не вздохнуть.
Ужин затянулся до девяти вечера. Руань Юань, поглаживая живот, пожаловалась, что объелась, и упрекнула братьев: они почти ничего не ели, заставив её, «метлу за столом», поглощать всё самой. Ведь это она пригласила их на ужин, а в итоге получилось, будто она развлекается в одиночку.
— Мы удостоили своим присутствием твою еду — этого достаточно, — спокойно сказал Цзун Кэ. — Ты устала за день, иди отдыхать. Только не запирай дверь.
Руань Юань удивилась:
— У тебя сегодня дела?
Цзун Кэ поднял куртку и взглянул на часы:
— Мы с Цзун Хэном выйдем ненадолго. Вернёмся поздно.
Цзун Хэн встал, чтобы попрощаться, и вежливо похвалил кулинарные таланты Руань Юань. Но Цзун Кэ тут же перебил его:
— Не поощряй её. Иначе каждую неделю будет таскать тебя на ужины. Это у неё такая тактика — через тебя пытается завоевать моё расположение.
Руань Юань, уличённая в своих намерениях, лишь смущённо улыбнулась:
— Ты не мог бы быть чуть менее проницательным?
— Если бы я был глупее, давно бы уже погиб, — фыркнул Цзун Кэ и открыл дверь. — Спи спокойно.
Цзун Хэн простился с Руань Юань, и братья вышли на улицу. Начался дождь.
Машина Цзун Хэна стояла неподалёку. Они побежали под дождём к ней.
— Неплохо выглядит, — сказал Цзун Хэн, садясь за руль. — И фигура хорошая, и готовит отлично.
Цзун Кэ уселся на пассажирское место и с силой захлопнул дверь.
— Мне бы не хотелось «умереть без погребения».
Цзун Хэн взглянул на него в зеркало заднего вида:
— Ваше Величество действительно верит в угрозу императрицы?
— Раз она так сказала, значит, есть причины, — спокойно ответил Цзун Кэ. — К тому же теперь ясно, что Руань Юань, похоже, тоже не так проста.
— Ваше Величество подозревает, что она как-то связана с Линь Чжаньхуном?
— Иначе как объяснить слова Инъюй?
Цзун Кэ устремил мрачный взгляд в ночную дождливую мглу за окном.
Его снова посетило воспоминание: бледное лицо Линь Чжаньхуна и его поза, стоящего на коленях с высоко поднятой над головой мечом.
«Виновный чиновник Линь Чжаньхун клянётся верно служить империи Даянь!»
Это случилось более десяти лет назад, но Цзун Кэ до сих пор помнил голос Линь Чжаньхуна. Тот, ещё не достигший сорока лет, некогда изящный и благородный приближённый императора Цзинъаня, которого восхваляли: «В его речи звучит мелодия жемчуга и нефрита; в его взгляде — бури и облака», — за одну ночь поседел полностью.
Кто-то говорил, что это от страха, кто-то — от отчаяния, а кто-то — от унижения: ведь он, потомок рода, веками служившего верой и правдой, доверенный советник императора Цзинъаня, предал недавно умершего государя и перешёл на службу к «варварам». Но Цзун Кэ считал иначе: причина — в тревоге. Увидев те тёмные, глубокие глаза, притворяющиеся испуганными, он понял: вся тревога этого человека осела в его белых волосах.
Позже, когда империя Даянь окончательно утвердилась в Поднебесной, Линь Чжаньхун остался при дворе. Цзун Кэ, желая удержать сердца подданных и подать пример упрямцам, сохранил за ним титул Гуна Цзинхая. Однако из-за глубокого недоверия он тайно направлял агентов Цзиньи вэй следить за Линь Чжаньхуном. Все донесения были одинаковы: даже когда бывшие чиновники собирались, чтобы оплакивать павшую империю, Линь Чжаньхун утешал их, говоря, что нынешний государь милостив к ним и, раз уж они стали подданными империи Даянь, должны служить ей верно… Такое раболепие со стороны бывшего высокопоставленного чиновника империи Ци вызвало ярость многих.
Однако, сколько бы свидетельств лояльности ни собиралось, Цзун Кэ не верил ему. Он был из тех правителей, кто полагается на интуицию: кто искренне покорился, а кто питает двойные намерения — он чувствовал безошибочно. Тем более что несколько заговоров так или иначе оказывались связаны с Линь Чжаньхуном, но нити всегда обрывались, едва подходя к нему.
В первые два-три года после падения империи Ци все были настороже. Даже те, кто стал «чиновниками-предателями», вели себя крайне осторожно: ведь они знали, что могут навеки остаться в истории как изменники. Поэтому даже самые преуспевающие из них вели скромный образ жизни, боясь дать повод для сплетен. Кроме того, хотя империя и сменилась, любимая дочь императора Цзинъаня стала императрицей Даянь, а Цзун Кэ исполнял все её желания. Любой, кто, будучи предателем, осмелится проявить высокомерие и вызовет неудовольствие императрицы, рискует погибнуть — ведь её шёпот у изголовья постели может стоить карьеры. Такие случаи уже бывали.
Но Линь Чжаньхун был не таков. Смена династии — и он тут же преклонил колени, сохранив титул Гуна Цзинхая и высокий пост. Всё, что накопили поколения его предков — верность государю, наставления предков, — словно не имело для него никакого значения. Он не участвовал в тайных собраниях, не посещал места поминовения, и даже в годовщину самоубийства императора Цзинъаня устраивал дома пиршества с музыкой и песнями.
Именно это и настораживало Цзун Кэ. Пиршества можно устраивать в любой день — зачем именно в день смерти прежнего государя? Даже самый бездушный человек мог бы воздержаться хотя бы на один день. Зачем же так открыто вызывать осуждение бывших товарищей?
Разве это не попытка скрыть истину?
Возможно, лишь в шуме веселья и опьянении он мог позволить себе плакать. Возможно, Линь Чжаньхун пытался заглушить невыносимую боль смехом и вином…
Вот почему Цзун Кэ ему не верил.
Цзун Хэн завёл машину. У ворот жилого комплекса к ним подбежал молодой охранник. Окно опустилось, и Цзун Кэ протянул ему пропускную карту.
— Ваше Величество, — охранник вернул карту и взглянул на Цзун Хэна за рулём. — Ваше Высочество.
— Передай Цзинь Яо, что сегодня за нами не нужно следовать, — сказал Цзун Кэ.
— Слушаюсь.
Охранник отступил на шаг и почтительно проводил взглядом машину, исчезающую в ночном дожде.
Цзун Хэн выехал в центр города и остановился у одного из баров. В воскресный дождливый вечер здесь было многолюдно. Братья пробрались сквозь толпу и заняли уединённое место у стойки, заказав напитки.
Цзун Хэн, как обычно, взял безалкогольный коктейль — ему ещё предстояло вернуться в управление общественной безопасности. Цзун Кэ заказал «Кровавую Мэри».
Усевшись, Цзун Хэн сразу же сказал:
— Линь Чжаньхун исчез.
Цзун Кэ удивлённо посмотрел на него:
— Когда?
— Вчера. Просто растворился. Цзиньи вэй бросили все силы на поиски, но безрезультатно.
— Рано или поздно так и должно было случиться, — кивнул Цзун Кэ. — Он здесь уже тридцать лет, в отличие от нас, недавно прибывших. Этот старый крот, наверняка, накопал себе не один лаз.
В этот момент бармен принёс «Кровавую Мэри», и разговор на мгновение прервался.
— А Юнь Минь? — спросил Цзун Кэ.
Цзун Хэн покачал головой.
— Значит, сбежали оба? — усмехнулся Цзун Кэ. — Бросили Инъюй одну? Оставили её сражаться за их жизни со мной? Прекрасно! Достойные слуги!
Цзун Хэн нахмурился:
— Я думаю, он не стал бы так легко бросать императрицу. В конце концов, ради того, чтобы привезти её сюда, они пожертвовали всем домом Гуна Цзинхая.
— Но разве ты не слышал, что сказала Руань Юань? Инъюй переживает за жизни всех этих людей: семья Линь Чжаньхуна, семья Ли Динъяня и даже её двоюродная сестра… Неудивительно, что она упорно отказывается вернуть мне Даочжу — это её последний козырь. На её месте я бы тоже держался изо всех сил.
— Руань Юань… — неожиданно сказал Цзун Хэн. — Она кажется мне знакомой.
Цзун Кэ обернулся:
— Ты её раньше встречал?
— Не уверен, — покачал головой Цзун Хэн. — Воспоминание очень смутное, ощущение знакомства едва уловимо. Но оно есть.
Цзун Кэ знал: память Цзун Хэна на лица поистине феноменальна — он мог с точностью нарисовать портрет человека, которого видел всего раз. Сам же Цзун Кэ в этом плане был совершенно беспомощен и даже шутил, что страдает агнозией на лица. Конечно, он оправдывался тем, что люди просто слишком похожи друг на друга, и вина не в нём, а в том, как их создала природа. Поэтому он не раз путал министра ритуалов с министром военного дела — и это вовсе не его вина как императора.
— Ваше Величество не собираетесь трогать семью Ли Динъяня? — вдруг спросил Цзун Хэн.
— Зачем? Они же не остатки империи Ци. Просто местные жители, которых, видимо, как-то уговорил Линь Чжаньхун взять Инъюй на воспитание. — Цзун Кэ сделал глоток, чувствуя, как жгучий алкоголь стекает по горлу, и после паузы хрипло добавил: — Инъюй считает меня кровавым тираном, чьё появление влечёт за собой смерть и разрушение. Даже за жизнь приёмных родителей она боится.
Цзун Хэн молчал. Он смотрел на свой коктейль «Сумерки», наблюдая, как красная и жёлтая жидкости медленно смешиваются, словно сгущающиеся сумерки.
Как в тот вечер, когда пришло известие о кончине императрицы.
Вокруг по-прежнему шумели люди, звучала громкая музыка, разговоры мужчин и женщин, монотонный рэп — всё это раздражало. Но такой шум идеально подходил для разговора: он надёжно заглушал их слова, делая подслушивание невозможным.
— Но Линь Чжаньхуна я не прощу, — поставил Цзун Кэ бокал на стойку, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.
Это было несомненно, подумал Цзун Хэн. Чиновник, перешедший на службу всего несколько лет назад, осмелился применить запретное ритуальное искусство к осуждённой императрице, переместить её душу в тело младенца и увезти в иной мир… и скрываться так долго!
— Этот Линь Чжаньхун! С самого начала я не верил, что он искренне сдался. Император Цзинъань повесился в Зале Цинминь, и прошло меньше пяти часов, как он уже стоял на коленях у ворот Умэнь с поднесённым мечом! Разве в роду Цзинхайских Линь не было вековой славы верных слуг? Разве он не был самым преданным чиновником империи Ци? Где вы видели такого «преданного», у которого колени так гибки?!
— Людей, способных столько лет притворяться и так глубоко маскироваться, как Линь Чжаньхун, действительно немного. В империи Ци было слишком много трусов.
Цзун Кэ вдруг наклонился к брату:
— Знаешь, что меня в этом всего больше злит?
Цзун Хэн услышал, что речь брата уже слегка заплетается — алкоголь начал действовать.
— В тот раз я не должен был соглашаться на просьбу Инъюй и оставлять Линь Чжаньхуну жизнь. — Взгляд Цзун Кэ потемнел. Эти слова были обращены и к племяннику, и к самому себе.
Цзун Хэн промолчал. Он не настолько глуп, чтобы вмешиваться в такие личные переживания своего государя.
К тому же всё, что произошло, слишком сложно. Даже как сторонний наблюдатель, Цзун Хэн не мог судить, кто прав, а кто виноват. Его император сожалеет: он раскаивается, что слишком потакал жене, позволив ей наделать бед, из-за которых теперь все чиновники требуют: «Низложите императрицу!», «Казните её!»…
Его одержимая любовь к ней превратилась в неразрушимую клетку, в которую он сам себя заточил. И лишь теперь Цзун Кэ наконец открыл глаза и увидел реальность. Но разве всё это не началось с самого завоевания юга и объединения Поднебесной?
Неужели государь собирается сожалеть об этом с самого начала?
— …Знаешь, каково это — видеть, как твоя женщина умирает у тебя на глазах, с разрезанным животом? Ты хоть понимаешь, чёрт возьми, что это за чувство?!
Разговор снова зашёл в тупик. Цзун Кэ влил остатки водки в рот и отодвинул бокал, собираясь позвать бармена. Но Цзун Хэн положил руку на край стакана.
Цзун Кэ уставился на него:
— Что ты делаешь?
— Хватит, — спокойно, но твёрдо ответил Цзун Хэн, глядя ему прямо в глаза. — Ваше Величество, это крепкий алкоголь.
— Я только один бокал выпил…
— За вторым последует третий, за третьим — четвёртый… — сказал он. — Если не остановиться здесь, дальше будет ещё труднее сдержаться.
— Какое тебе дело? Ты ведь не платишь!
http://bllate.org/book/2545/279308
Готово:
