Затем он высунулся наружу в поисках Цюэ Чжи — тот всё еще стоял у верблюдов, привязывая сыромятными ремнями поводья обоих животных к скале. Ветер начал возвращаться: не слабый ветерок, стелющийся по земле, как прежде, а с воем налетевшая с запада буря с глухим грозным ревом. Песок поднялся столбом и забарабанил Си Юю по лицу. Прищурившись, он увидел, что Цюэ Чжи присел перед ним на корточки.
Его тело стеной заслонило Си Юя с наветренной стороны. Песок с глухим стуком бил по его широкой спине, серые грубые одежды трепал ураганный ветер, а старые следы пыли на них мгновенно скрывались под новыми слоями нанесенного песка. Сам он казался высеченной из камня глыбой, которую тысячелетиями обтачивали бури.
Присев, он склонился так близко, что Си Юй отчетливо видел его янтарные глаза. При таком сильном ветре он вовсе не казался встревоженным, словно песчаная буря была лишь мелкой хлопотой, а не смертельной угрозой. Он протянул руку и еще ниже опустил край накинутого на голову Си Юя пледа, прикрывая его покрасневший от ударов песка лоб.
— Не бойся.
Его голос, пробиваясь сквозь вой бури, звучал тихо, но твердо:
— Скоро все стихнет. Плед не выпускай, прижми к себе флягу. Что бы ни случилось, не вылезай наружу. Ты расслышал?
Си Юй кивнул. А затем стемнело.
Это была не та темнота, что медленно опускается с наступлением ночи — мир погрузился во мрак в одно мгновение.
Буря налетела подобно каменной стене, поглотив любой свет между небом и землей. Остался лишь один песок.
Вой ветра больше не напоминал заунывное свистание — теперь это был рев дикого зверя, стон расколовшейся земли, резкий скрежет тысяч обнаженных мечей. Песчинки с бешеной скоростью молотили по шерстяному пледу, сливаясь в сплошной треск, а удары были такой силы, будто кто-то закидывал его камнями.
Си Юй спрятал лицо между коленями, сжавшись под пледом в плотный комок: одной рукой он в мертвой хватке вцепился в край покрывала, а в другую прижал флягу с водой.
Песок пробивался сквозь щели пледа, забиваясь под воротник, в рукава, в сапоги и даже на зубы. Прикусив губу, он ощутил во рту вкус песчинок — соленый, с примесью сырости и металлического привжа железа. Песок нещадно хлестал по тыльной стороне ладони, вцепившейся в плед, причиняя жгучую боль.
Он вспомнил Холодный дворец. В дождливые, штормовые ночи в Холодном дворце рамы ветхих окон с грохотом содрогались от порывов ветра, дождевая вода сочилась сквозь щели в черепичной крыше, и он с жалкой надеждой забивался в единственный сухой угол. Закутавшись в полуветхое ватное одеяло, он прислушивался к тому, как вдалеке евнухи и служанки в панике кричат друг другу, приказывая убирать вещи.
Тогда о нем никто не заботился. Сидя в одиночестве среди кромешной тьмы под шум непогоды, он чувствовал себя человеком, которого словно не замечает никто на свете.
Но сейчас всё было иначе.
Цюэ Чжи находился снаружи.
Он велел ему ждать.
Он сказал: «Пережджу бурю и вернусь за тобой».
Тот произнес эти слова с абсолютной, непоколебимой уверенностью — не как обещание, а как простую констатацию факта: солнце зайдет, ветер утихнет, а после бури он обязательно вернется. Всё это было незыблемой истиной, в которую не требовалось верить, она просто была таковой.
И даже сейчас тело этого человека заслоняло его от стихии: сквозь плотную ткань пледа Си Юй не видел его, но чувствовал, как чья-то надежная преграда принимает на себя большую часть ударов урагана.
Си Юй прижал флягу еще крепче. Вода в ней была теплой — перед тем как сунуть её ему в руки, Цюэ Чжи продержал её под лучами полуденного солнца на спине своего верблюда.
Уткнувшись лицом в пространство между флягой и собственной грудью, он закрыл глаза и прошептал про себя: «Он не Старый Чжоу. Он не погибнет».
Сколько длилась буря, он не верил. Возможно, полчаса, а может, и много дольше. Время в песчаной буре утратило всякий смысл — оставались лишь гул, давящая тяжесть и бесконечные удары песка о плед, стирающие в пыль всё, что осмелилось оказаться под открытым небом.
Сжавшись под покрывалом, Си Юй принялся считать собственные удары сердца, сделав их единственной мерой времени. Насчитав около трех тысяч ударов, ветер стал постепенно стихать.
Песок все еще летал в воздухе, но уже не застилал солнце и небо, а небосвод из угольно-черного превратился в мутно-желтый. Сделав еще несколько сотен ударов, ураган утих окончательно.
Он услышал, как верблюдо фыркнуло — этот глуховатый звук, отдававшийся в носу, показался ему прекраснейшей музыкой на свете.
— Си Юй.
Из-за пределов пледа донесся голос Цюэ Чжи.
Этот всегда низкий, ровный, глухой голос, напоминавший камни Гоби, сейчас прозвучал для Си Юй сладостнее любого звука на свете.
Он выглянул из-под покрывала.
Цюэ Чжи сидел перед ним на корточах. С головы до ног он был покрыт слоем желтой пыли, волосы от песка казались серыми, на бровях тоже налипла грязь, губы потрескались, а тонкий шрам на скуле забило песком, превратив в бледно-желтую черту.
Вид у него был донельзя потрепанный, но эти янтарные глаза смотрели прямо на него, не отрываясь, словно неподвижный ориентир посреди сорванной с мест пустыни.
— Буря прошла, — произнес Цюэ Чжи. — Не ранен?
Си Юй покачал головой.
Ему хотелось заговорить, сказать «Я в порядке», сказать «Фляга цела», сказать «С чего это ты в такой момент думаешь обо мне», но горло пересохло настолько, что не удавалось вымолвить ни звука.
Сглотнув слюну, он опустил взгляд и заметил, что из-за долгого и сильного напряжения пальцы, сжимавшие край пледа, онемели, суставы побелели, а тыльная сторона ладони покрылась красными следами от ударов песка.
Он попытался разжать пальцы, но те не подчинялись, продолжая слегка дрожать в прежнем положении.
Бросив на него взгляд, Цюэ Чжи протянул руку, взял его за руку и грубым большим пальцем принялся поочередно стирать песчинки с тыльной стороны его ладони.
Движения были очень медленными, словно он боялся содрать покрасневшую кожу.
Очистив одну руку, он перешел к другой.
Его движения были настолько мягкими, будто он собирался ухаживать за ним всю жизнь.
Глава 18. Ты ранен.
Си Юй опустил глаза на собственную белую руку с выступающими синими венами и сравнил её с широкой бронзовой ладонью Цюэ Чжи, сплошь покрытой мозолями, лежавшей на его коленях.
Пальцы Цюэ Чжи скользнули по покрасневшим суставам пальцев, касаясь их так легко, что жесткости мозолей почти не чувствовалось.
— Всё, — Цюэ Чжи разжал пальцы.
— Ты ранен, — Си Юй в упор посмотрел на его руку.
На внешней стороне предплечья Цюэ Чжи виднелся порез от летевшего камня — неглубокий, но длинный. Большая часть рукава была порвана, а запекшаяся кровь смешалась с песком, превратившись в темно-красную корку. Проследив за взглядом Си Юя, тот качнул головой:
— Пустяки.
— Сиди ровно, — велел Си Юй. Покопавшись в узле, он вытащил свое выстиранное до белизны синее платьице — то самое, что он только вчера постирал и высушил — и, не раздумывая, с силой оторвал один рукав.
Звук рвущейся ткани прозвучал в тишине пустыни невероятно отчетливо. Разорвав рукав на полосы, он смочил их водой из фляги, затем притянул к себе руку Цюэ Чжи и принялся по крупицам вычищать песок из раны.
Его пальцы, привыкшие держать кисть, были длинными, тонкими, ногти коротко острижены, но за дело ухода за раной он взялся на удивление ловко: протирал песок нежно, а бинтовал туго, виток за витком аккуратно накладывая повязку, и в конце завязал небольшой аккуратный узел сбоку на запястье.
Низко опустив голову, Си Юй отбрасывал легкие тени ресницами на веки, а выражение его лица было сосредоточенным, будто он писал важное письмо.
Закончив перевязку, он слегка похлопал по узелку и произнес:
— Готово.
Цюэ Чжи опустил взгляд на аккуратно завязанный узел на своем предплечье, а затем на оставшуюся половину рукава в руках у Си Юя. От синего одеяния остался лишь один рукав, правая пройма зияла пустотой, и при каждом порыве ветра ткань задиралась, обнажая белизну тонкого предплечья. Ученый муж с единственным рукавом выглядел одновременно комично и жалко.
Однако искусство перевязки у него оказалось отменным — полосы легли в меру туго, а узел расположился сбоку, не задевая саму рану. Голос Цюэ Чжи прозвучал чуть медленнее обычного, словно каждое слово он сначала взвешивал на языке:
— Твоя одежда.
— Порвал так порвал, — Си Юй поднялся на ноги, стряхнул песок с колен, отвернулся к своему узлу и с легкой улыбкой бросил через плечо: — В конце концов, еще купишь мне новую.
Он повернулся резче обычного, оставив спину открытой для Цюэ Чжи.
Его фигура — развевающийся на вечернем ветру пустой обрывок синего рукава, прямая спина и полоска бледной кожи на задней части шеи, слепяще белевшая в лучах заката.
Наклонившись, Си Юй вновь привязывал флягу к седлу верблюда, а его пальцы все еще слегка подрагивали — то ли от слишком сильного напряжения, с которым он сжимал плед, то ли по какой-то другой причине.
Глядя на эту удаляющуюся спину, Цюэ Чжи чувствовал, как в его душе пробивается нечто большее, чем просто мысль о том, что этого человека не следовало запирать в четырех стенах.
Только что он сжался крошечным комочком посреди бушующего песка, отчаянно прижимая к груди флягу, а на тыльной стороне его рук красовались пугающие красные следы от ударов песка; но стоило ему выглянуть из-под покрывала с покрасневшими глазами, как первым делом он посмотрел вовсе не на собственные раны, а на его руку. Когда он обрабатывал царапины, его пальцы дрожали, но повязка легла идеально ровно.
Этот человек, пожалуй, и сам не подозревал, насколько он соблазнителен: оторвать рукав, бросить фразу «с тебя новая», отвернуться и не показывать лица — он наверняка думал, что это пустяк, нечто само собой разумеющееся для каждого встречного.
Цюэ Чжи вспомнил бронзовое зеркало на стойке постоялого двора в приграничном городке. Отражение в том зеркале — персиковые глаза, родинка у слезника, слегка покрасневшие уголки глаз, донельзя нереальная красота. Хозяйка говорила, что он целыми днями сидел у порога, приветливо и вежливо улыбаясь прохожим, но в нем не было ни капли тепла.
Смотря на караванщиков, он словно отгораживался от них стеной; глядя на соседей, выстраивал барьер. И лишь когда он заставлял его греть ноги у костра, этой преграды не было. И только что, когда он перевязывал ему рану, её тоже не было.
Капризы иных людей служат оружием, но его капризы — нет. Он словно искренне не знал, что некоторые вещи не обязательно взваливать на свои плечи, и никогда прежде не испытывал заботы, а потому требовал её с таким обезоруживающим правом.
Эта бесхитростная уверенность рождалась не от пресыщенности вседозволенностью, а оттого, что он восемь долгих лет бережно прятал ее внутри, наконец-то отыскав того, перед кем осмелился заговорить.
Дело было вовсе не в том, чтобы просто о ком-то заботиться. Дело было в тебе самом. Желание заключалось не в том, чтобы что-то заполучить от тебя. Он просто уже причислил тебя к своим.
Цюэ Чжи провел пальцем по узелку из ткани на своем предплечье.
За всю жизнь ему довелось сменить немного хороших одежд, а шрамов на его теле было куда больше, чем подарков; и впервые в жизни кто-то завязал узел на ране с такой искренней заботой, словно само бинтование было делом, достойным абсолютного внимания. Сунув кривой нож обратно в ножны, он запрыгнул на верблюда.
— Си Юй.
— М?
— Твой рукав, — он перевел взгляд с пустой проймы на лицо Си Юя, и его голос звучал глухо, но под ним скрывался мощный поток невидимой лавы. — Я компенсирую.
http://bllate.org/book/25300/3016268
Готово:
