Лу Бинчжан усмехнулся:
— А ты помнишь, о чём мы тогда говорили?
Как не помнить? В те времена они были юны и наивны, полны дерзкой самоуверенности. Один клялся отточить мастерство, чтобы странствовать по Поднебесной, защищать слабых и карать злодеев. Другой мечтал стать лучшим придворным художником и создать полотно, прославленное на весь мир и оставшееся в веках.
Прошло уже четыре года, но слова будто звучали вчера.
Прошлое не вынести вспоминать. Ван Сихуань закрыл глаза и с горечью произнёс:
— Увы, похоже, ни одному из нас не суждено было исполнить заветную мечту.
Особенно ему самому. Возможно, он уже никогда не достигнет своей цели. Ван Сихуань мысленно добавил эту фразу.
Как бы он ни пыжился, сколь бы ни старался — с того самого дня, когда Цай Цзин был отстранён от должности и изгнан из столицы, он понял: его художественная карьера оборвалась навсегда.
Истина «вместе возвышаться, вместе падать» неизменна с древнейших времён.
Всё, что он делает сейчас, — лишь цепляется за призрачную надежду, лишь чтобы у души оставалась хоть какая-то цель.
Лу Бинчжан уловил в его голосе тоску, но даже не осмелился взглянуть на него или сказать хоть слово утешения. Ведь именно он, хоть и поступив в третий год эры Дагуань по правде и справедливости, всё же косвенно оборвал путь Ван Сихуаня к вершинам.
Ван Сихуань ничего не заметил и продолжил, погружённый в свои мысли:
— Хотя, возможно, ты всё ещё понемногу приближаешься к своей мечте.
Лу Бинчжан горько усмехнулся:
— Может, я и вовсе пошёл в противоположную сторону.
Из-за настойчивых расспросов Ван Сихуаня он сегодня вечером чуть не выложил ему всё до мельчайших подробностей о смерти Су-су. Ему так отчаянно хотелось, чтобы кто-то выслушал его муки, понял его вину, а может, даже сказал, что гибель Су-су — просто несчастный случай, и винить себя целиком не стоит… Он так жаждал, чтобы кто-то разделил с ним груз отчаяния и боли, накопившийся за эти дни.
Но стоило им заговорить о тех юношеских клятвах, как эта тайная надежда на утешение застряла в горле, и теперь он стыдился даже думать об этом.
Ван Сихуань, заметив, что Лу Бинчжан молчит уже слишком долго, повернул голову и увидел, как тот смотрит вдаль с невыразимо мрачным лицом.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
Лу Бинчжан подавил нахлынувшую горечь, с трудом сдержал уныние и постарался говорить ровным, спокойным тоном:
— Иногда мне кажется, что выбранный нами путь вовсе не обязательно правильный.
Эти слова заставили и Ван Сихуаня задуматься.
Лу Бинчжан вспомнил нечто и добавил:
— Давно хотел спросить тебя об одном, но всё не находил подходящего случая.
— О чём?
— Если бы тебе дали шанс начать всё заново, принял бы ты тогда покровительство Цай Цзина?
Ван Сихуань на мгновение опешил, перевернулся на спину и уставился в потолочные балки. Помолчав, он ответил:
— Когда он нашёл меня, мне было всего лет десять. Ты ведь знаешь, как бедно мы жили — едва грамоте обучились, книг почти не видели, не то что разбираться, кто честен, а кто подлец. Тогда я только и знал, что теперь смогу учиться и рисовать — и был счастлив до безумия. Вопроса «принимать или нет» даже не возникало.
— А если представить, что ты сейчас в том возрасте?
На этот раз Ван Сихуань размышлял почти полчаса, прежде чем честно ответил:
— Честно говоря, не знаю.
Лу Бинчжан недоуменно посмотрел на него.
Тот всё так же не отрывал взгляда от балок и медленно произнёс:
— Этот выбор слишком труден. Пусть это и звучит постыдно, будто я зря читал все эти годы священные книги, но если это единственный шанс, который у меня есть… я, наверное… не смогу отказаться.
Сейчас, оглядываясь назад, он понимал: с тех пор как осознал, что попал в Художественную академию благодаря связям Цай Цзина, в душе у него появился осадок, и он чувствовал себя не совсем чистым. Он даже старался подавлять в себе досаду на Цай Цзина — ведь именно благодаря ему получил возможность учиться и рисовать.
— Значит, ради цели ты готов пожертвовать совестью и отказаться от внутренней чистоты?
Ван Сихуань вдруг понял: это уже не выбор, а вопрос морали. Он не хотел, чтобы в истории о нём сохранилась дурная слава. Он никогда не стремился к почестям и богатству, не мечтал стать могущественным чиновником, но и не был совсем бескорыстен. Ему хотелось попасть в Художественную академию, быть замеченным, признанным, чтобы его картины пережили века. И больше всего — не терпеть эту беспомощность и бездействие.
Выбирать между зависимостью и независимостью — в любом случае останется горечь.
Ван Сихуань вздохнул:
— В детстве было легче. Самый трудный выбор тогда — купить ли на последние монетки карамельную ягоду или сахарную фигурку.
Лу Бинчжан улыбнулся, вспоминая прошлое:
— Врешь. Я всегда настаивал на карамельной ягоде, а ты, как только видел лоток с сахарными фигурками, прилипал к нему и, помучившись, в итоге снова покупал фигурку, оставляя ягоду.
— А ты с самого детства упрям, — парировал Ван Сихуань. — Раз уж решил, что хочешь ягоду, ни за что не соглашался на фигурку.
Они рассмеялись, но потом Лу Бинчжан с горечью произнёс:
— Ты прав. В детстве было проще. Хоть ягоду, хоть фигурку — лишь бы тебе нравилось, и выбор никогда не бывал ошибочным.
Ван Сихуань замер, услышав эти слова:
— У тебя, неужели, неприятности?
Лицо Лу Бинчжана исказила лёгкая усмешка:
— Какие у меня могут быть неприятности? Просто привык считать себя праведником и думать, что мои поступки всегда верны. А теперь понял: и я могу ошибаться.
С тех пор как основал Лесную Гильдию, он клялся искоренять зло, защищать слабых и следовать справедливости. Он всегда считал себя честным человеком и презирал тех, кто действует из корыстных побуждений. Но смерть Су-су заставила его задуматься: разве не из-за его упрямства, несмотря на то что в «Перьевом Веере» и «Чаньцзюаньфангe» не нашлось ни малейших подозрений, он всё равно, из осторожности и ради собственной безопасности, придумал этот дурацкий план? Разве это не было жертвой чужой свободы ради собственного спокойствия? И в итоге он сам толкнул невинного человека к гибели.
Он закрыл глаза:
— Даже зная, что ошибся… я, кажется, не хватило духа признать это.
Иначе зачем он, узнав, что своими действиями погубил Су-су, не осмелился сказать правду её матери, а вместо этого обманом заставил её увезти прах дочери?
Он вынужден был признать: он испугался.
И теперь чувствовал ту же вину, что и те преступники, которых сам карал за сокрытие правды.
Ему даже стыдно становилось перед Линь Юаньцзинем и Дань Цыуу — каждый раз, встречая их, он будто ощущал жар на лице.
Ван Сихуань резко сел:
— Ошибся — исправься, и впредь не повторяй. На мой взгляд, в этом мире редко бывает чёткое «правильно» или «неправильно». Если ты из-за одного поражения потеряешь веру в себя, как тогда достигнешь своей цели?
Он вновь лёг, хотя и очень хотел узнать, что именно так подавило Лу Бинчжана, но решил не углубляться в эту тему и быстро сменил разговор:
— За эти годы ты, наверное, пережил многое, о чём я не знаю. Расскажи, какие дела тебе удалось свершить?
Лу Бинчжан вспомнил первые годы Лесной Гильдии — как они карали злодеев, защищали невинных, и какое удовлетворение он тогда испытывал. Сердце его немного потеплело, и он почувствовал облегчение, будто вынырнул из бездны отчаяния. Он отобрал несколько ярких историй и стал рассказывать, надеясь черпать из воспоминаний силы — достаточно, чтобы убедить самого себя.
За окном дождь усиливался, и они говорили до самого рассвета.
Ночь прошла под проливным дождём, но дождь всегда кончается, и небо снова светлеет.
Пусть проблемы и остались проблемами, но даже простая беседа с другом уже приносила облегчение.
Афу с облегчением заметил, что на следующий день Лу Бинчжан вернулся домой с чуть более живым взглядом и даже начал разбирать дела Гильдии. Лу Бинчжан вошёл в потайную комнату, взглянул на горы накопившихся секретных донесений и тяжело вздохнул. Всего несколько дней бездействия — и теперь придётся потратить немало времени, чтобы всё наверстать. Он сел за стол и, не теряя ни минуты, погрузился в работу.
— Это… что такое? — Цинь Шу с недоумением смотрел на блюдо. Уже в эпоху Сун изобрели лёд?
— Ледяной пирожок с кислыми сливами, — Линь Цяньси поставила блюдо перед ним и, моргая глазами, с ласковой улыбкой добавила: — Я сама приготовила. Попробуй.
Цинь Шу бросил на неё беглый взгляд, не спеша вытер руки влажной салфеткой и сказал:
— Если это попытка уговорить меня отпустить тебя на турнир воинов — даже не надейся. Твой брат особо просил меня присматривать за тобой и не позволять тебе бегать без дела.
Он попал в самую точку.
— Кто… кто тебе сказал? — Линь Цяньси неловко улыбнулась. — Просто решила потренироваться на кухне и угостить тебя.
В душе она была разочарована. Турнир воинов! Там соберутся лучшие герои Поднебесной, чтобы сойтись в поединках. Как же ей хотелось увидеть это великолепное зрелище!
Цинь Шу сделал вид, что не заметил её мечтательного взгляда, отведал угощение и похвалил:
— Вкусно. Кисло-сладко, хрустяще и освежающе. Но тебе нельзя есть слишком много холодного — твоё здоровье и так не в лучшей форме.
Линь Цяньси подперла щёку рукой и, видя, что тема турнира закрыта, сменила её:
— Вчера мне было нездоровится, и я не смогла пойти. Вам было весело?
— Так себе. Просто собрались, отпраздновали день рождения Ван Сихуаня, выпили немного.
При этих словах Цинь Шу вдруг вспомнил: в древности возраст считали по лунному календарю, и если Ван Сихуаню уже шестнадцать, значит, до восемнадцати лет — срока, когда он должен закончить свою великую картину — остаётся всего два года.
Но эти два года будут невероятно трудными. Сердце его сжалось от тревоги.
Цинь Шу повернулся к Линь Цяньси:
— Кстати, в Дуцзюне ты упоминала архив документов и Художественную академию. Ты много о них знаешь?
Линь Цяньси задумалась:
— Не могу сказать, что хорошо разбираюсь. Просто у брата есть друг, служащий в архиве. Он рассказывал брату кое-что. Архив — учреждение низкого ранга, находится далеко от столицы, работа там однообразная и скучная, жалованье скудное — едва хватает на пропитание.
При этих словах она почувствовала сожаление:
— Такой талантливый художник, как Ван-господин… Жаль. Говорят, попав туда, почти невозможно перевестись куда-то ещё.
Цинь Шу в уме перебирал скудные сведения о Ван Сихуане, сохранившиеся в современных источниках. В научных материалах упоминаний о его жизни было всего два-три. Он вспомнил их дословно, и среди них особенно ценимым было послесловие Цай Цзина к картине «Тысячелистая река и зелёные горы»:
«Четвёртого дня четвёртого месяца третьего года эры Чжэнхэ Его Величество даровал мне эту картину. Сихуаню тогда было восемнадцать лет. Ранее он учился в Художественной академии и был переведён в архив документов при дворце. Несколько раз представлял свои картины, но они были ещё несовершенны. Его Величество, увидев в нём способности, лично наставлял его. Менее чем за полгода он создал это полотно. Его Величество одобрил работу и даровал её мне, сказав: „Все талантливые люди в Поднебесной способны творить, если приложат усилия“».
Но даже из этих строк невозможно было точно определить, когда Ван Сихуань поступил ко двору и когда получит одобрение императора Хуэйцзуна… Цинь Шу машинально тыкал ложечкой в пирожок, чувствуя нетерпение.
Подожди… Послесловие? Цай Цзин!
Он вновь мысленно проговорил текст послесловия и начал внимательно разбирать его построчно.
«…Сихуаню было восемнадцать лет. Ранее он учился в Художественной академии и был переведён в архив документов при дворце». В древности только старшие по возрасту или статусу обращались к младшим по имени. Цай Цзин называет его прямо «Сихуань», знает его возраст и биографию, и тон его речи выдаёт близкое знакомство. Очевидно, их связывали тёплые отношения.
«…Несколько раз представлял свои картины, но они были ещё несовершенны». Из этой фразы следует, что Ван Сихуань действительно подавал свои работы императору, но тот остался недоволен. Однако как простой чиновник из провинции, да ещё и неизвестный, мог получить возможность представить свои картины императору? Наверняка кто-то помог ему в этом.
Кто именно — ответ был очевиден.
Уголки губ Цинь Шу наконец тронула улыбка. Похоже, шанс Ван Сихуаня предстать перед императором напрямую связан с этим знаменитым в истории министром эпохи Сун — Цай Цзином.
Раз появилась новая зацепка, Цинь Шу не хотел терять ни минуты. Он отставил блюдо, встал и тут же приказал служанке:
— Пусть кучер готовит экипаж. Мне нужно срочно в «Перьевый Веер».
Повозка остановилась в самом оживлённом районе столицы. Цинь Шу вышел и сразу увидел над входом вычурную вывеску с тремя иероглифами «Перьевый Веер». Едва он переступил порог, к нему с улыбкой подскочил проворный мальчишка-слуга.
http://bllate.org/book/2527/276551
Готово:
